Happy New Year

Антон выходит из магазина, хлопнув тяжелой дверью, и морозный воздух больно ударяет в лицо. В руке он сжимал только что купленную пачку сигарет. Пальцы слегка дрожат, когда он инстинктивно вынимает одну сигарету с небольшой коробочки. Первая затяжка обжигает горло, но он почти не чувствует этого, ведь в голове невыносимо гудит.

Он опустился на холодный бордюр, не обращая внимания ни на ледяную поверхность под собой, ни снега, прилипшего к джинсам. Телефон лежит рядом, а темный экран отражает тусклый свет фонаря. Ни новых уведомлений, ни звонков.

Он затянулся снова, а дым смешался с паром от дыхания в морозном воздухе. «Семейный праздник», — прозвучало в голове эхом. Получается, что семья — это когда один украшает, покупает, готовит, а другой… другой занят. Чем? Маникюром? Гулянками с подружками? Живет какой-то отдельной жизнью.

А потом эти до слёз смешные сообщения: «Антон. Антон!». Нет, Ир. Уж извини, устал быть тем, кто всё должен. Даже в праздник, который должен быть общим.

Он потушил окурок о снег, поднялся, похлопал по карману куртки, проверяя, на месте ли пачка. И, удостоверившись автоматическим жестом, что ничего не забыл, он развернулся и пошел. Не к дому, а куда-то в противоположную сторону.

Он шёл, не замечая направления. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на снег длинные тени. Антон вспомнил, как до трёх ночи наряжал ёлку в одиночестве, пока Кузнецова выбирала новое платье для похода в ресторан. Как в «Пятёрочке» у тележки ломал голову, какой сыр взять для её любимого салата, и звонил ей, а она, смеясь, сбрасывала вызов со словами «не мешай, мы тут с девочками фоткаемся!».

Ноги сами свернули в тёмный двор. Скамейки были занесены снегом, только одна, под единственным горящим фонарём, была расчищена. На ней сидела парочка, делилась одним наушником и горячим кофе из одного стаканчика. Антон прошел мимо, стиснув зубы. Бесит. 

Может, всё же вернуться? В ту квартиру, где уже стояла готовая, но никем не оценённая ёлка? Где в холодильнике лежали продукты для «семейного» ужина?

Но ноги его принесли во двор до боли знакомого дома, и он остановился. Нет, это был не его подъезд. И не ее. Это было место, путь к которому он старательно пытался забыть весь этот год. Забыть, как ужасный и болезненный, но в то же время самый любимый и яркий сон, от которого наутро остается неприятный осадок и пустота.

Сердце вдруг заколотилось с бешеной скоростью. Антон нервно оглянулся, будто одновременно боясь и надеясь увидеть в полумраке знакомый силуэт. В мыслях крутилось лишь одно имя, и мозг говорил немедленно бежать отсюда, в то время как сердце тянуло, манило.

И он уже было отвернулся и пошел прочь, как какое-то неизвестное и почти неуловимое чувство приказало ему остановиться. Мужчина прерывисто вздохнул и вновь медленно обернулся. Оглядел двор, будто впервые, и, уцепившись взглядом за единственную лавочку, не спеша направился к ней. 

На деревянной поверхности уже кто-то сидел, поэтому Антон аккуратно, словно боясь спугнуть незнакомца, разместился рядом и откинулся на спинку, устало вытянув ноги вперед. 

Краем глаза Антон отметил темную куртку, ссутуленные плечи, руки в карманах. Одинокий силуэт, такой же потерянный в этот семейный вечер. Возможно, именно поэтому Антону внезапно захотелось заговорить. С кем угодно, лишь бы кто-то выслушал. 

— Новогодняя тоска лучший собеседник, да? — произнес Антон хрипло, не глядя на соседа.

Тот вздрогнул, словно вышел из своих мыслей, и медленно повернул голову. Свет фонаря падал на него сбоку, оставляя половину лица в тени.

— Да уж, — тихо и коротко ответил незнакомец. Голос был приглушенным, усталым, но в этом мягком тембре было что-то… щемяще-знакомое.

Антон наконец поднял взгляд, повернулся к мужчине… и замер.

Сначала мозг отказался верить, выхватывая только некоторые детали: родинка у уголка глаза, которую он мог бы найти в полной темноте. Особый изгиб губ, готовых то ли улыбнуться, то ли дрогнуть. Прядь волос, выбивающаяся из-под шапки, которую он, Антон, постоянно поправлял, нежно улыбаясь.

А потом взгляды встретились, и в широко распахнутых ярко-голубых глазах Антон увидел то же самое оцепенение, ту же самую боль, нежность и усталость.

— Арсений… — имя сорвалось хриплым шепотом с губ Антона само, больше напоминающий болезненный стон. Он не произносил его вслух целый год, но, казалось, что в голове оно звучало постоянно.

Антон, по ощущениям, уже несколько минут смотрел на Арсения, даже не пытаясь отвести взгляд — так давно они не виделись и не сидели просто вот так, рядом. Хотя, кажется, ещё вчера всё было хорошо, и они были счастливы друг с другом.

— Ты... какими судьбами тут? — на выдохе спросил Арсений, наконец прерывая молчание.

— А… я так просто… гулял, и ноги сами сюда принесли, — Шаст попытался улыбнуться, но вышло лишь какое-то жалкое подобие улыбки. Он слишком устал, даже для того, чтобы улыбнуться человеку, который раньше ежедневно вызывал у него улыбку.

Арсений усмехнулся — то ли не поверил, то ли посочувствовал. Непонятно.

— А ты чего тут сидишь?

— Решил подышать свежим воздухом, — Попов перевёл взгляд на свои руки, где на безымянном пальце красовалось кольцо, предотвращая все вопросы Шастуна.

Молчание затянулось на долгие минуты, однако эти минуты ощущались, как часы. Где-то вдалеке раздавались голоса людей, которые, судя по всему, уже начали праздновать, хотя до праздника ещё несколько часов. 

— Как у тебя... в жизни дела обстоят? — спросил наконец Шастун, снова посмотрев на Арсения. Тот выглядел особенно красиво в свете фонаря, который отбрасывал на него едва заметный жёлтый свет.

— Ну, как у всех, так и у меня, — односложно ответил Попов, посмотрев ему в глаза.

— А если поподробнее?

— Живу с женой, всё супер, — с натянутым оптимизмом проговорил брюнет, видя, что ему не очень-то и верят.

— Арс, я же знаю тебя. И знаю, что всё явно не супер.

— Ну, да, не супер. В последнее время у нас разлады появились, ругаемся часто, хотя я вообще не о такой жизни мечтал. Если честно… с тобой было гораздо лучше.

После такого откровения вновь повисла тишина, давящая со всех сторон и заставляющая Антона сжимать руки в кулаки, лишь бы не налететь на него с объятиями. 

Так странно: они расстались в прошлом году, ровно в этот же день, на этом же самом месте, а сейчас ощущения такие, будто ничего и не было — будто они очередной год провели вместе, а теперь решили прогуляться за пару часов до Нового года, который они проведут как и несколько других: сначала доведут приготовление всех блюд до конца, накроют на стол, ровно в полночь послушают поздравление президента, которое не меняется год за годом, подарят друг другу подарки, даже самые небольшие, но с душой, и будут есть салаты, обсуждая, как они поедут в этом году отдыхать на море, и всё у них будет хорошо. А потом, 30 декабря, всё резко прервалось. С первого взгляда совсем безобидный разговор, но по какой-то причине, известной лишь всевышнему, оба решили, что не подходят друг другу — и характером, и поведением, и вообще…

— Как думаешь, если бы мы не расстались, было бы у нас сейчас всё хорошо? Или так судьбой предначертано было, что мы разойдёмся?

— После всего, что было, я уже не верю в судьбу. Так что, думаю, если бы мы не делали поспешных выводов, то всё было бы как прежде.

— Наверное, ты прав… Нужно было нам тогда как следует подумать и спокойно всё решить, а не поступать так сгоряча, — Антон незаметно придвинулся ближе и накрыл его руку, лежащую на колене, своей, мягко сжимая его пальцы. В душе разлилось привычное тепло, от которого снова захотелось улыбаться. 

Попов его действию не сопротивлялся, понимая, что это прикосновение им сейчас обоим нужно, как воздух. Они снова молчали, только теперь грея друг друга своим теплом.

Арсений медленно развернул ладонь и переплел пальцы с Антоном. Кольцо на его безымянном пальце было холодным, но это уже не имело значения. Главное — тепло, которое текло от руки к руке, разгоняя годами накопленный холод.

— Знаешь, — тихо начал брюнет, глядя на их сцепленные руки, — Я всё это время носил его… но не как обещание. Скорее, как напоминание. О том, что самые важные решения нельзя принимать под шум фейерверков.

— А я не носил никаких колец, — ответил Антон, — Но каждый раз, проходя мимо ювелирного, смотрел на простые парные обручальные. И думал: вот бы вернуться в тот вечер и просто… выключить телевизор с президентом. И поговорить.

Вдали грянул первый пробный салют — синяя россыпь на тёмном небе. До Нового года оставался час.

Арсений вдруг снял кольцо. Не бросил, а бережно положил в карман пальто.

— Не судьба, — сказал он, — Мы. Мы просто испугались, что привычное — это скучно. А оказалось, что это… и есть счастье. Простое, своё.

— И что теперь? — Антон почти боялся дышать.

— Теперь… — Арсений встал, потянув Антона за собой, — Теперь мы идём к тебе. Или ко мне. Неважно. достаём самое дешёвое шампанское, и…

Он замолчал, потому что Антон уже обнял его — крепко, по-настоящему, зарывшись лицом в шершавую ткань его пальто у шеи.

— И договариваемся, — выдохнул Антон в его воротник. — Спокойно. Без спешки.

— Договариваемся, — кивнул Арсений, гладя его по спине. — На всю жизнь. И никаких поспешных выводов.

Они пошли по заснеженной аллее, держась за руки. Сзади, на скамейке, осталось лишь два отпечатка на снегу и едва заметный след от кольца, который уже заносило свежим пушистым снегом. А впереди горели окна домов, сверкали гирлянды, и с каждым шагом тишина между ними становилась всё легче, пока не превратилась в ту самую, привычную и уютную, — ту, в которой не страшно строить планы на будущее. На лето. Да вообще без разницы на что… главное — навсегда.