Халва и босоногость

Одним майским вечером, Иван Арнольдович собрался прогуляться. Внезапно ему непреодолимо захотелось сладкого, чего-нибудь такого... как из детства. Например, халвы. Но понимая, что в ненешнее время халвы он сейчас не достанет, с ноткой печали направился прогуливаться мимо магазина, между тем заглянув внутрь, и расстроившись пуще прежнего от вида полупыстых полок.

Прогулка его, впрочем, продлилась дольше чем Борменталь изначально планировал. До того, что дошёл он до Причистинкой набережной. На ступенях у воды он просидел порядка получаса свесив ноги в воду, а локтями облокотившись на ступени. Образ романтического героя во плоти. Обувь и носки он разместил поотдаль от себя. Но не долго длилось безметежное рассиживание. Проплывающее судно, создало волну. Приличную волну, недюжих размеров. А доктор, призадумавшись (о некупленной халве и родине) не обратил на неё никакого внимания. А меж тем она никуда не исчезала и всё приближалась к нему. За проявеную невнимательность Борменталь оказался накрыт волной. Не трудно догадаться, что ныне вся одежда доктора была промочена насквозь. Но что самое кошмарное, туфли его безвозвратно потонули. Борменталь попытался было выловить их рукой, но было уже поздно. Туфли ушли безвозвратно. Потонули трагически, как в море корабли. Доктор чуть было не прослезился.

Обратный путь Иван Арнольдович проделал на босую ногу и, помимо того, мокрый с головы до пят. Но это, впрочем, перестало удивлять кого-либо из прохожих, когда полил дождь. Профессор, кажется, предупреждал его об этом, но Иван в то мгновенье отвлёкся и пропустил совет мимо ушей, о чём, несомненно, успел пожалеть.

На мгновенье, перед тем как войти в квартиру Борменталь замер, вздохнул и поднявшись на цыпочки бесшумно отворил дверь, надеясь, что прочкочит в ванную незамеченным. Но отворив дверь, как назло, увидел Филиппа Филипповича в коридоре.

– А, Иван Арнольдович, вы верну... – начал было он, но осёкся на полуслове.

Профессор поглядел на доктора сначала ошеломлённо, а затем сурово, будто тот в чём-то провинился, хотя чего уж там, так оно и было.

– Иван Арнольдович, вы, стало быть, потеряли рассудок. – проговорил он медленно и с расстановкой, будто бы говорил с нерадивым гимназистом, – Вы почему босяком?

– Филип Филиппович, дождь пошёл... – искал оправдание Борменталь.

– Это я по вам вижу. – отрезал Преображенский, – меня интересует другое: первое, почему вы не взяли зонта, когда я это вам настоятельно рекомендовал, второе, почему вы босой?! – сорвался на восклицание эскулап, ныне больше похожий на воспиталя в гимназии.

Борменталь невольно попятился, то ли от стыда, то ли от страха. А Филипп Филиппович не унимался.

– Доктор, ну что вы как ребёнок малый? Вам тридцать лет, а вы не выучили до сих пор, что нельзя на босую ногу по улице шляться? Вы не знаете какой нынче бардак на улицах Москвы? Вам в стекло вступить охота? Учтите, что я в таком случае вас перевязывать не буду. Сами со своими ранениями разбираться потом будете.

Доктор почесал голову и виновато улыбнулся.

– У меня ноги намокли и я решил, что раз уж терять нечего... – выдумывал Борменталь, потому как решил, что действительная история его босоногости ужасно глупа и об этом лучше не заикаться.

– Вы решили, что отличной идеей будет исполосовать себе ноги? Браво, доктор, просто потресающе, – професор покачал головой, – Ну вот что вы за человек такой? Фу ты чёрт, хуже ребёнка.

Борменталь смотрел куда-то себе под ноги и размышлял над тем, не вернуться ли ему обратно под дождь.

– Вы мне, любезнейший, на мои ковры нагадите своими грязными ногами.

– Простите, дорогой Профессор, я не подумал.

– Конечно не подумали, не скромничайте, вы вовсе думать не собирались. Вот дурак ведь, страшное дело. – расстраивался Преображенский.

Филипп Филиппович посмотрел на доктора внимательно и строго, тяжело вздохнул, положил голову на ладонь и сказал в полголоса:

– Надевайте тапки и идите в ванную, будем вас отмывать, болван. Уж лучше я тапки постираю, чем потом Зина будет ковры оттирать...

***

Тем же вечером, уже будучи обсохшим Иван Арнольдович сидел за бумагой и выводил какие-то буквы синим карандашом. Из-за двери показалась Зина, со сложенными в замок руками, и сдержанной, но несколько лукавой улыбкой.

– Ну что, герой Причистинки, вы обсохли?

– Как видите, – улыбаясь отозвался Борменталь, – однако за душой у меня по прежнему тоска и сырость.

Зина хихикнула и неспешно подошла к Ивану Арнольдовичу, украдкой поглядев на его ноги.

– А правда, что туфли ваши прямо потонули?

– Пошли ко дну как подводная лодка, Зинуш. – вздохнул Борменталь, – С носками.

– Как же вы их вылавливали?

– А никак. Смотрел как уходят, думал: "прощайте, братья кожанные, во век вас не забуду." Успел представить в какое удивление мои туфли приведут Московских рыб.

Зина рассмеялась чуть громче, прикрыв рот ладонью.

– Ну вы и выдумщик. Филипп Филиппович злился?

– Гремел как гроза над Донбассом, – вздыхал доктор, – Но, как я про халву проболтался, он, казалось, успокоился.

– Какой такой халвой?

Борменталь махнул рукой:

– Да глупость это, Зинка! Чёрт с ней, вспомнилось сегодня с утра, так и хожу весь день, вспоминаю... Сел на набережную, задумался и вон, гляди, волна.

Зина на мгновенье посерьёзнела, села напротив.

– По Одессе скучаете? – догадалась она.

– Немного. В Москве конечно хорошо, я очень рад знать всех вас, но по дому скучаю.

– Иван Арнольдович, если вы так хотите халвы, вовсе не обязательно ради этого топить обувь, а потом получать от профессора. – улыбнулась Зина, а Борменталь притворно обиженно фыркнул, – Мы попросим Дарью Петровну что-нибудь для вас придумать. Халва ведь это в сущности орехи, кунжут и сахар. Думаю, получится изготовить в домашних условиях.

Борменталь кивнул и застенчиво улыбнулся:

– Спасибо вам.