ХАНТЕР ТОМПСОН ГЛАЗАМИ ИСТЕРИКА
21.04
ХАНТЕР ТОМПСОН ГЛАЗАМИ...
...нет, это у меня никогда не получалось. в конце концов, какие тут могут быть сроки? они скажут, что никакого вдохновения тут нет и это не творчество, а ремесло, так что и сроки более чем необходимы. ну, вдохновения действительно совершенно никакого. этот неофитский вздор мы выпнули из головы еще на первом году обучения лет 8 назад. своими новаторскими и едва ли понятыми современниками интуициями я обязан далеко не тлетворным богемным порывам и не божественному провидению, а строгой академической выучке, это ясно. но сроки... какой-то в них обман. выхолощенная эсхатология академического "дедлайна" пугает. может не такая уж она и выхолощенная. может, не такой уж он и академический. главное не думать, что он в самом деле не такой уж и "дедлайн", поверьте мне. ладно, раз надо сроки, будут сроки. скоро напишу.
03.05
две недели. две недели я отлынивал от письма под самыми разными предлогами и имел на то весомую причину. стоило мне только собраться с мыслями и попытаться настрочить наконец что-то в заметки, как вдруг я ощутил, как под кожей на моей голове, прямо на темечке, что-то начинало ползти в сторону затылка. гнида пульсировала и меняла направление, будучи, по всей видимости, в поисках дырки, через которую она бы могла подсоединиться к моему мозгу и выжать из меня наконец все соки. у меня было предостаточно времени, чтобы изучить все повадки и трюки технофашистов, в цепких лапах которых я пребываю уже пятый год, и это несомненно их рук дело. не может быть совпадением, что они решили засунуть в меня дрон ровно в тот момент, когда я сдался перед их увещеваниями и встал на тропу обучения их темному ремеслу, когда они успешно встроили меня в секту свидетелей дедлайна. деятельного раскаяния им недостаточно. куда же без полного контроля над душой и телом?
в панике я выбежал на улицу. гнида все никак не могла построить маршрут хотя бы до глазницы, так что у меня было время что-то придумать. но придумывать не пришлось: прямо под домом я столкнулся с толпой торчков, двигающейся под какую-то убогую электронщину паровозиком от леса. первый и последний в цепи очень энергично, но едва ли в такт пританцовывали с дикой и хитрой гримасой, те же двое, что были посередине, надрываясь тащили какой-то навороченный котел и, хотя так же дико скалились, им было сложнее сохранять лицо под тяжестью бандуры. вам повезло не видеть эти рожи, но они были практически идентичны. и только по лицам я мог назвать ту дрянь, которой они обнюхались и даже точную употребленную дозу: она была огромная и, хуже всего, у всех четырех одинаковая, с точностью до пылинки. при виде этого чудесного представления даже гнида затихла, и тогда я, с нескрываемой брезгливостью и неподдельным интересом затеял с ними разговор:
— ребят, уже светает. вы бы поторапливались, а не то они и до вас доберутся. — тут колонна резко остановилась, направляющий приглушил музыку на колонке и все они стали синхронно и нервно озаряться по сторонам так, будто это было постоянным номером в их репертуаре.
— они? ты тоже их видел? — тревожной скороговоркой обратился ко мне направляющий.
— о, в этих краях их полно. вижу каждый день. более того, прямо сейчас по моей башке ползет один из их новых высокотехнологичных дронов и рано или поздно он доберется до мозга. — тут в их физиономиях на секунду появилось даже что-то напоминающее сочувствие, но далее в них невозможно было различить ничего, кроме нарастающей паники. — тогда все кончится. наверняка они заставят меня обслуживать нейронки, а потом, когда мои кисти вывернутся наружу из-за туннельного синдрома и допотопных механических клавиатур, они просто меня утилизируют. даже не похоронят по-человечески. бросят в подвал к таким же бедолагам. и вы бы тут не болтались, неужели вы не понимаете, насколько это все серьезно? но у меня еще есть время. что за котел? помочь донести?
— какой котел? в долю захотел? хочешь с нами варить? мы делиться не будем. это все нам. все нам. мы магаз наебали, думаешь, тебя не наебем? — они обрушились на меня всей толпой, поочередно бросая в меня фразы. молчал только направляющий, который о чем-то очень усиленно думал, явно не очень успешно. они начали медленно приближаться ко мне, а я медленно отползал назад. где-то через минуту молчания направляющий наконец затараторил:
— ты с ними заодно, да? ты из этих? ты и нам в головы насекомых засунешь? уже засунул? — он принялся ощупывать свой череп, на котором кожа была натянута так плотно, что лет через 5, если он доживет, она наверняка порвется. — да, я чувствую, вот, на темечке что-то ползет, пацаны, нам пиздец!
к концу своей тирады он уже дрожал и чуть не плакал, а теперь и его подельники взялись судорожно водить руками по голове и в ужасе глотать воздух. им было явно не до меня, так что я их покинул и вернулся домой. сколько еще такого зверья бродит по городу в такую рань? благо гнида успокоилась и можно поспать.
06.05
прекрасно понимая, что напиши я текст в срок, я бы сейчас был привязан к койке и отчаянно взывал к благоразумию группы ценителей садомазо из медперсонала Той Замечательной Лечебницы, две недели с происшествия, пока они вели за мной плотную слежку, мне приходилось держаться от письма подальше. но и теперь, когда опасность, кажется, миновала, писать все равно не получалось.
все это время я с опаской и понемногу перечитывал сборник статей Томпсона. отрывки из книги про политическую кампанию 72-го года, эта очаровательная рванина в сборнике его статей, которую, как сам он писал, понять может только тот, кто был непосредственным участником событий — не обманул. я мог бы основательно усесться "с карандашиком", выписывать все непонятное и отчаянно гуглить, но мои инстинкты хором кричали против этого. кто-то скажет: лень. я скажу: плевок в лицо тайне и старой европейской манере смотреть на текст как на головоломку. с Хантером Томпсоном старые трюки не пройдут: его статья, прочитанная пытливыми глазами школяра как очередной семинарский текст с Вопросами На Обсуждение, окажется просто хорошо написанной журналистикой с какими-то ненужными бесячими размышлениями в сторону, с ни к чему не прибитыми китчевыми сценками, которые только мешают вскрытию загадки. но в них-то все и дело. если школяр продвинется в затее вскрытия непосредственно данных томпсоновских тайн, 20 минутами в википедии он разгадает все не претендующие на глубину загадки и более никогда к нему не вернется. и вот когда школяры разойдутся, тогда и можно будет заявить: Хантер Томпсон — это клюкало из того знаменитого анекдота. и на том бы можно было и закончить, тогда бы это действительно было не очень интересно. но тут тайна возвращается на сцену: каким образом этот нарочито поверхностный безумец из заведомо поверхностного жанра журналистики умудряется сравнивать Никсона с гитлером, на полном серьезе ссылаться на оруэлла, так "сравнивать футбол с политикой", так педалировать тему американской мечты, иными словами, так жонглировать штампами, что с него все равно "прет", даже пуще прежнего? как этот развязный остолоп без капельки снобизма/интеллектуализма потешался над журналистикой, в лоб выдавая то, что едва уловимо для тех, кто, как мы, к событиям этим не имел никакого отношения, а то там, то здесь в пучине этого бурного американского пейзажа 60-70-х вворачивал нечто такое, что нам-то здесь и сейчас как раз наиболее в нем понятно, может даже, понятнее, чем ему?
я что, блять, на докладе? нет, так не пойдет. мне нужно срочно собраться с мыслями и выдать стильно, выдать как он. мне нужно было вымыть из башки эту манеру фарцовщика, и пока я думал над тем, как мне это сделать, в дверь раздался стук. в 2 ночи? конечно, это могли быть только они. когда я думал, что опасность миновала, они пришли за мной лично.
под оглушающий стук в мою антивандальную тройную дверь я забаррикадировался в своей комнате и достал бутылку кубанского самогона, который мне всучил один мой чокнутый друг с казацкими заскоками и запущенным случаем тоски по родине, и три матраса одной совершенно точно рецептурной дряни, которая должна ускорить процесс вымывания лавочничества из моего воспаленного мозга — теперь я был готов писать.
и только я поймал ритм, как тут стук за дверью сменился истошным воплем. воплем слишком знакомым — это были не они. я с безопасного расстояния (зная их, они бы не постыдились прикончить меня и банально просунув выкидуху в глазок) осмотрел подъезд, и это был вадик, мой ближайший товарищ, поэт-декадент и самый настоящий псих. как это чудовище добралось ко мне из тульской области — одному богу известно. я приоткрыл дверь и высунул голову в подъезд. вадик был безнадежно удутым и пребывал в отчаянии — эта махина в байкерской джинсовке и авиаторах, с залысинами и рыжими густыми усами, этот стоический демон, эта непоколебимая глыба сейчас стояла на моем пороге, мяла в руках свою потрепанную кепку и всхлипывала.
— никит, рассуди. если мы иисуса распяли, разве мы достойны прощения? разве простил нас он? что, если апостолы просто свихнулись от того, что мы его распяли, и пока писали все это в конце просто коллегиально пришли к одному и тому же утешению? не сдюжили, не смогли мир этот проклясть, смалодушничали! что, если так? что, если обман это все, пускай даже милосердный? какой нам, к ебаной матери, коммунизм после всего этого, проклятье на весь род наш оскотинившийся! — он начал тихонько плакать. буйнопомешанная двухметровая зверюга, ровно то, что мне сейчас было надо.
— вадик, пойми ты, что ежели даже и помешались апостолы с горя, то и на то воля божья. это в тебе от уныния мысли такие роятся, а уныние — от маловерия. давай так. мне очень нужно кое-что написать сейчас. я напишу, а потом приеду к тебе и мы с тобой вещицу одну на эту тему почитаем. идет? — не успел он ответить, как я резко хлопнул дверью прямо перед его носом и закрылся на все возможные замки и засовы. ответил-то я ему честно и без глумления, но пустить человека размером с гориллу на грани теологического психоза в дом значило бы поставить крест на этом тексте и моем собственном рассудке на ближайшие несколько месяцев. вопли возобновились, но мои рецептурные колеса сотворили чудеса: я наконец был готов писать.
22.05
не понимаю, почему они держат эту дрянь за семью замками, подпитывая этим интерес всяких аптечных энтузиастов и шибко пытливых проходимцев. если бы они не нагоняли вокруг этих таблеток тайны, они бы были интересны только психам и наркоманам, которые пытаются закинуться хоть чем-нибудь на время ломки. за полчаса ожиданий вы получите ощущение полнейшей немощи, которой вы не захотите сопротивляться. если вам удастся побороть сон, дальше вас будет ожидать только поток спутанных мыслей, будто бы нарезанных для ytp, и нескончаемая самоотнесенность, как если бы вам приходилось к каждой приходящей в голову мысли добавлять: «я имярек, мне столько-то лет, нахожусь в своей каморке обдолбанный и мне в голову пришла идея...» все это собирается в снежный ком, который то и дело конвертируется в речь, а точнее, в невнятное бурчание себе под нос, которое иной раз не прекращается даже тогда, когда горе аптечник уже заснул. в целом, это довольно грубый, лишенный всякого изыска симулятор психа, пускающего слюни на казенные простыни лечебницы.
и спрашивается: к чему это все надо? что бы сказал хантер томпсон, человек знавший толк в Дурмане, посмотрев на нынешнего наркомана? что бы он сказал о четырех ублюдках с колонкой, с которых все и началось?
тот факт, что самыми популярными сейчас наркотиками являются всякого рода психостимуляторы, выговаривает всю гнилую правду о нашем подлом времени настолько четко и однозначно, что нашим потомкам не составит никаких сложностей найти «ту самую точку, где мы свернули не туда». эти мефедроновые звери, которые тогда спугнули гниду своими идиотскими рожами, разве это хорошая реклама для психостимуляторов? едва ли. но это зависимость иного рода. ей не нужна красивая картинка, потому что это дешево и это не опьяняет. на что стимуляторы годятся, так это на то, чтобы дать тебе обещание дешевого выхода из «всей этой суеты», чтобы тут же окунуть тебя в эпицентр этой суеты, продемонстрировать в кривом зеркале выкрученную до предела логику трезвости. предприимчивые ребята были эти четверо из ларца. а как легко они присоединились к моей паранойе! если бы микродозинг этой дряни работал, готов поспорить, эти мальчишки бы разбогатели совершенно легальным образом. более того, если в ближайшем будущем это дерьмо стабилизируют, нашим ближайшим потомкам придется иметь дело с новым чудодейственным препаратом, позволяющим работать сутки напролет и не уставать. мефедронщик в глубоком стимуляторном психозе, принятый у приподъездной клумбы с дюжиной свертков – это их неудачный эксперимент. провалившийся образец универсального суперсолдата, которого можно запрягать сутки напролет, но не вешай нос, бюрократ, исследования продолжаются! и кажется, бурные трипы томпсона были о чем-то совершенно противоположном.
томпсоновский трип никогда не был потешной разбивкой. все эти безумные, как нынче принято говорить, марафоны всегда отсылали к Американской Мечте. разумеется, речь идет об Американской Мечте кислотного извода шестидесятых. сами по себе наркотики ничего не значат без этой подвязки, хотя, к сожалению, ни одной из киноадаптаций не удалось этого ухватить и у широкой аудитории томпсон был обречен на репутацию богемного нарколыги. впрочем, не будем искать виноватых. возможно, такая репутация была неизбежной с самого начала.
именно в трипе заключалась та самая сила, которая должна была позволить молодым и добрым, в числе которых был и сам хантер томпсон, опрокинуть старых и злых. речь не шла ни о какой борьбе, затея, как он писал, заключалась в том, что одной только манифестации этой силы в хиппарском трипующем гиге с прокламациями всеобщей любви будет достаточно. но что–то пошло не так, и, кажется, последовавшее за шестидесятыми отрезвляющее и трагичное разрушение волны было изначально заложено в самую основу затеи.
***
господи, какая муть! ни капельки просвета. ладно томпсон, у него был свой счастливый час, почти десятилетие. у нас? подвязка к Волне утрачена, а ландшафт мира веществ превратился в тухлый киберпанк с его бесконечным производством различий с такой интенсивностью, что все сливается в инертное боди-хоррор единство, кучку бесформенной органики, обколотой парой-тройкой шприцов. неудивительно, что в такой душащей обстановке писать «как томпсон» не выходит. с твердой намеренностью прекратить эту похабную ролевую игру, эту школьную сценку с дешевым реквизитом, я стал сопротивляться роли психа на вязках, преодолел кровать и вырвался на улицу, прихватив начатую бутылку с собой.
всю непробиваемую серьезность ситуации я осознал уже у лифта, когда под воздействием таблеток симулятор психлечебницы заиграл на полную катушку. как известно, любой безумец, попавшийся в цепкие и дотошные лапы психиатрии, тут же вступает на карьерную лестницу, венцом которой является должность главврача, так что мир вокруг под этими таблетками утрачивает весь свой в других случаях несомненный онтологический статус. он будет обретать его заново по мере внесения данных о нем в медкнижку, но внесено в нее будет только то, что при осмотре покажется достойным записи. иными словами, пока я ждал лифт, я со всей медицинской беспристрастностью осматривал его дверь, вслух описывая ее характеристики, достойные, как казалось, внимания.
оказавшись на улице, я тут же разглядел в темноте валяющегося у подъезда вадика. загнанный зверь отсыпался после той взбучки, которую ему задал дурман, но погоня последовала за ним прямиком в сон – так уж беспокойно он ворочался и постанывал в пыльной придорожной траве. я встал над ним и обильно полил его самогоном, после чего принялся бормотать ценные сведения и о нем:
— этот псих совершенно исполинских размеров не вписывается в архитектурную эстетику нашего дома. повезло, что мне удалось обнаружить его ночью, пока все мои соседи спят. они бы не были так благосклонны и терпеливы к бедолаге. более чем уверен, что мы все равно в опасности. мне просто необходимо найти какое-то приспособление, чтобы соскоблить эту тушу с клумбы, иначе нас обоих ждут большие неприятности. они схватят нас и поместят в клинику, где будут колоть антипсихотиками до конца наших дней, при том доза будет такая, что мы сохраним рассудок и будем прекрасно понимать, что с нами происходит. — тут вадик пробудился, поправил спустившиеся до задницы джинсы, и повернулся ко мне своей заспанной тревожной рожей. — да-да, недостаточно, чтобы вырубиться, но самое то, чтобы беспомощно наблюдать. и это будет продолжаться до тех пор, пока мы не попросим наконец покончить с нами, так и будет. я наслышан об их трюках.
— что ты такое мелешь, ублюдок, твоя чернуха меня доконает! — он был на грани. язык заплетался, ужасные мысли роились в его башке, но он все никак не вставал.
— ТОГДА ПОДНИМАЙСЯ, ВЫРОДОК! нас уже засекли и у нас осталось примерно 5 минут, чтобы смыться. — я с опаской протянул ему руку, но он презрительно смерил меня взглядом, выхватил из другой моей руки бутылку, медленно, смакуя, отпил, отряхнулся и встал.
27.05
мы пошли по ночному городу в сторону западной его части, той части, где сохранились еще постройки коммунаров и пленных немцев, где боевитые жители разваливающихся двухэтажек так остервенело отстаивали свои дома, что всякий застройщик еще сто раз подумает, прежде чем туда сунуться. вадим все еще приходил в себя, а я полушепотом плел что-то про вселенскую значимость и невероятную ценность той парочки советских панно, которые еще сохранились в этом городе, пока я вдруг не вспомнил затею, которая прервала дальнейшее написание текста. я встрепенулся и потянул за рукав джинсовки вадима. он злобно посмотрел на меня, но не отвернулся, сигнализируя этим, что у меня есть примерно пятнадцать секунд, чтобы его заинтересовать.
— вадик, нам надо это прекращать. этот спектакль ни к чему не приведет, это сплошной трибьют. в самом плохом смысле слова трибьют, как пьеска, которую просто бездумно перекладывают, понимаешь? и ладно бы это просто был трибьют, но ведь это же еще и, кхм, Новое Прочтение! ну, попытка. все эти бездумные повторы, ни к чему не прибитые отсылки… так просто нельзя.
вадик смотрел на меня, как на пришибленного, и был в полном праве. но он, в отличие от меня, не стал грубо прерывать с целью привести в чувства. широкой души был вадик, или это еще более жуткое издевательство? так или иначе, он подыграл мне:
— ты прав, абсолютно так. такое ощущение, что они даже это делают как бы невзначай, будто совершенно не понимают, что тут надо либо крестик снять, либо трусы надеть. это как переводить метафизику аристотеля, заменяя из примера гончара на, скажем, специалиста по ремонту айфонов. жалкое зрелище. несчастные ублюдки даже не отдают себе отчет в том, что их пьески с настойчивым повторением одного и того же — всего лишь попытка воспроизвести То Самое Событие, которого ведь на самом деле и в помине не было. и мы в эпицентре этой вереницы придурков и обречены делать все то же самое.
тут я, распаленный услышанным, остановил его, схватил за оба плеча и с надеждой спросил:
— так может мы сможем разбить строй? выйти из этого всего, плюнуть на аристотелей этих и, черт бы его взял, томпсона, в рот им более не заглядывать и дел с ними не иметь! я чувствую… они навяжут мне даже то, как мне их же оплакивать! чувствую эти сухие холодные пальцы, хватку на шее, кажется, осталось недолго, они всех нас изведут, всех до единого изведут… и тех, бредящих классификациями и архивами, распределением слов по полочкам, и тех, которые сами того не зная будут рано или поздно под всем этим мертвым грузом погребены, и отщепенцев, всех… нет-нет, это однозначно надо прекращать.
вадик смотрел на меня с усталой физиономией, которая заставила меня вспомнить, что мы уже не раз это обсуждали. плесневое послевкусие этой трижды на дню приходящей мне в голову богемной прихоти заставил меня почувствовать к себе небывалое отвращение, и тогда я молча развернулся и оставил вадика. разбить строй! сколько раз мы уже это проходили. сколько раз я повторял себе, что чем изящнее вырвешься, тем быстрей твой жест переложат толпой спектаклей, каждый последующий глупее прежнего. если, конечно, это будет хоть сколько-нибудь заметным жестом. во всяком случае, это позорнейшее интеллектуальное поражение необходимо было переварить.
***
кислотный трип хантера томпсона работает в его книгах и статьях не как непосредственная данность той энергии движения 60-х, но как ее след. в аннотации к пресловутым страху и ненависти в лас-вегасе хантер томпсон пишет, что вся книга – ностальгическое путешествие. эта тоска по былым денькам, эти махинации и приходы, перемежаются с апокалиптичными выкладками по поводу будущего америки и в общем, если не дать экстравагантности происходящего на страницах слишком уж себя увлечь, книга эта довольно депрессивна и считывается как штудия на тему того, почему Волна оказалась бессильна. и не в последнюю очередь потому, что именно трип оказался следом этой волны, именно он стал несбывшейся благой вестью, которая вместо мира во всем мире породила целое поколение дроп-аутов, которым не было никакого дела до никсона, а политика стала для них делом если не опасным, то в крайней степени нежелательным и грязным.
и тем не менее, именно трип хантер томпсон воспроизводит, носит его как символ, с одной стороны, всего доброго и светлого, с другой, полного провала, на который этот символ был изначально обречен. the crank is gone. что оставалось? хантер томпсон был вынужден выбирать между приходом и трезвяком неонацистов, пришедших к власти в сша (его слова). и я бы не сказал, что он выбрал в пользу первого. скорее, это был выбор в пользу провала, в пользу своеобразного похмелья письма, в котором трип, как это бывает при похмелье, описывался как воспоминание о бурной ночке. воспоминания эти согласовывались с режимом подавленного психоза, той ямы, в которой мы все с бодуна пребываем. в этом жалком состоянии только и остается, что припоминать, что было накануне, быть может, подыскать стыдную историю и потыкаться в нее носом, быть может, припомнить что-то забавное и посмеяться с друзьями, которые в том же бодуне ищут того же самого. на это и было, как по мне, направлено похмельное письмо хантера томпсона.
пока я это писал, я даже не мог представить себе, насколько скорбь хантера томпсона, фигура которого маячит у меня на горизонте уже лет 8, сейчас, несмотря на иллюзию простейшей схватываемости, непонятна и далека. похмельная скорбь помнит гулянку, наша скорбь затерлась, не осознает себя как скорбь, не скорбит, но дает о себе знать иными способами. его вечно терзали мысли о том, что бы он сказал своим детям, если бы просто сидел сложа руки и наблюдал за еще-пока-губернатором рейганом, своим заклятым врагом никсоном и прочими доказательствами конца американской мечты. и лишь бы не молчать он выбрал эту похмельную позу. во времена же, когда все светлое и доброе работало по принципу, сформулированному легендарным защитником реала серхио рамосом в одном из класико: «не дайте им забить шесть», а потом и вовсе бесследно исчезло, сложно говорить о похмелье или утрате вообще. кажется, остается только констатировать, что томпсоновская ностальгия затерта окончательно. очередная заброшка. заброшки, впрочем, сквотируют, реставрируют и достраивают, если, конечно, не сносят.
***
через полчаса я вернулся на прежнее место, где и обнаружил вадика совершенно убитым. этот боров растекся по скамейке и махал руками перед собой, тихонько напевая арету франклин и вырисовывая круги по рассветному небу. при виде меня он дал беспамятную лыбу и полез обниматься. я не стал противиться, и сразу после трогательной сцены объятий потащил его в сторону вокзала, где мне непременно нужно было ему кое-что показать.
идти было недолго, благо, вадик был в состоянии идти, а наркомана в нем выдавало только приподнятое настроение. мы подошли к небольшому двухэтажному зданию причудливой формы, облицованному дешевой плиткой. на улице не было ни души, только шумел вдали выезд из города, который уже застолбили уважаемые люди с работами. мы уселись напротив здания и закурили.
— смотри. видишь дом? — я хлопнул уже клюющего носом вадика по плечу.
— а? а, да, вижу. ну и херня. готов поспорить, они возвели этот сарай за 3 дня просто чтобы было куда засунуть всех бабулек, которые загоняют белорусский трикотаж под открытым небом. зачем мы сюда приперлись?
— сейчас это баня, не суть. не дай себя обмануть облицовкой, это реставрация. сфокусируйся, ничего не напоминает?
вадик думал, и думал долго. я только хотел двинуть его, чтоб он не спал, как вдруг он засмеялся и ответил:
— ахахаха! вижу! это ж ЛОКОМОТИВ! — он с минуту оглядывал здание, глаза его заблестели от слез, а голос задрожал. — это… лучшее, что я сегодня видел!
— почти. это ТРАКТОР. коммунары построили в 30-е. — тут и мне стало радостно, и я засмеялся и ком подступил к горлу. — конструктивистский понт заценил? я сам не с первого раза понял, мне рассказали.
— а по мне так, все же это локомотив.
— ну, пускай локомотив. это логичнее, пускай и банальнее. пускай так. но, согласись, здорово!
— это славно, никит, это славно.