Гвардеец

Запах пряного вина ударяет в голову, и я поскорее подношу к носу хлеб, чтобы смягчить его. Свежая, мягкая горбушка отдает нежностью пшеницы: я на миг прикрываю глаза, и этого достаточно, чтобы оказаться в золотом колосьевом поле. Жар от печи приятно приобнимает мою спину, превращаясь в суровую хватку солнечных лучей. От нее по разгорячённому телу течет пот.

Я давно не бывал в деревенских просторах, но опаленные алкоголем мои воспоминания вспыхивают довольно ярко. Ладони, как наяву, щекочут усики семян, а громкий смех товарищей отдаляется от меня. Ленивое посвистывание ветра и стрекотание кузнечиков накрывают мои уши.

Кроме тишины, застывшей в полуденном воздухе, не слышно ничего. Только я, мелкий деревенский мальчишка, и бескрайнее золотое море.

От легкого дуновения ветра его волны разбегаются далеко к горизонту, что похож лишь на тонкую голубую нить. Из точно такой же мама шила болтающийся на моей шее шарф.

Сухие колоски чинно кланяются, когда прохожу мимо них, и я не могу удержаться, чтобы неуклюже не шаркнуть ногой и не склонить голову в ответ. Одного неосторожного движения хватило, чтобы я почти целиком скрылся в пшенице. Некоторые "скорлупки" зёрен легонько щекочут мне щеки.

Воровато оглядевшись, я рукой осторожно ловлю одну из них: пшеница внутри уже налилась солнцем, и её мягкость приятно отдает на языке. Пока никто не видит, я могу съесть небольшую горсть, запить проглоченное солнце водой из отцовской фляжки и улечься на ещё теплую землю под небольшой навес из склонившихся колосьев. Мои ноги устали пересекать это море собственными силами, а полуденные лучи достаточно сильно жгли голову.

Так и исчез малыш Ло среди колосьевого штиля. Возможно, именно так думали мать и отец, когда меня, заснувшего, уже поздно вечером притаскивали из прополотой гряды.

Крепкий подзатыльник матери кажется мне таким взаправдашним, то я едва не падаю с лавочки. В затылке ещё больно трещит, когда с неохотой все-таки приходится открыть глаза.

Нависшие надо мной зрачки больше похожи на обожженный и горячий металл, чем на чистый лазурит моей любимой матушки.

—Лололошка, подъем. Давай, давай, тебе нужно на свежий воздух,—прохладная рука более ласково похлопывает меня по спине.

Я не сразу признаю в этом человеке Джона. Мой мир плывет среди деревянных стен таверны и оранжево-жёлтых пятен; я спотыкаюсь от желания прилечь на такой привлекательный пол, чтобы меня не трогали. Но он все равно тянет меня к выходу. Покидать тёплое местечко абсолютно не хотелось, однако не думаю, что мой друг послушался отказа, если бы губы могли вымолвить хоть что-то. Дрема и алкоголь склеили их на время.

Стоило только нам переступить порог, как осенняя прохлада лезет своими пальцами под мундир. Я мгновенно ежусь, бормочу что-то невнятное. Не думаю, что Харрис понял, что я имел в виду, ведь я сам-то себя не понимал. Но это вызывает у него легкую усмешку.

Убедившись, что я не ретируюсь при первой же возможно, под навес из пустых кружек и гула таких же пьяных товарищей, гвардеец опускает мое запястье. Получив возможность, я закутываюсь свободной рукой поплотнее в одежды. Помимо ночного холода, нас накрывает морозный фронт со стороны пристани.

Над водами Темзы стелется молочный туман. Он поглотил собой реку, мосты и дома, поэтому огоньки фонарей кажутся таинственными вспышками из неизвестности. Городок Хэнфорд очень маленький—пятнышко на какой-нибудь государственной карте,—и в этом виде он напоминает заброшенный город-призрак.

Зрелище прекрасное в своей мрачности и пугающее своей пустотой.

Прислонившись все еще ноющим затылком к прохладным доскам, я выдыхаю вверх облачко пара. Не понимаю, зачем Джон вытащил меня сюда. Мы много раз видели нечто подобное. И когда были лишь молодыми глупцами, только ступившими бок о бок на помост города. И когда стали старше, просто разгуливая на нашем караульном посту. Что ему захотелось увидеть в этот раз, было для меня загадкой.

Наверное, дело даже в том, что чаще всего именно я утаскивал своего сослуживца посмотреть на ночную Темзу. Несмотря на строгую службу в кавалерийском полку, я всегда был мечтателем и творцом. В одном старом, захудалом номере, где мы селились, под матрасом до сих пор лежат масляные картины.

Раньше, в свободное от службы время, я часто ютился на разбитом подоконнике и писал виды с высоты нашей чердачной комнаты.

Как вспомню, так душу вновь греет мысль: Джон, пусть даже и не понимал восторга от искусства, все равно откладывал деньги из своего жалованья, чтобы помочь мне накопить на хорошие холсты и краски. Хотя все это время он мог исполнить своё собственное маленькое желание: приобрести в лавке дорогие ученические книги.

Я замечал, что, когда мы, уставшие от тренировок, брели рука об руку мимо витрин, он довольно часто замедлял шаг, и его взгляд с жадностью скользил по толстым, слегка припыленным корешками на прилавке. Мой гений никогда не произносил этого вслух, но я знал, что он практически наизусть, как наш воинский устав, знает полное название и авторов этих книг. Столь часто, на несколько секунд, мы замирали перед ними на каменной мостовой.

Однако сейчас мы уже не те сельские юноши и больше не предаемся тем страстным мечтаниям. Мои волосы больше не торчат непослушным веером, а собраны в аккуратный хвост. Джон уже давно не носит свои забавные (по моему мнению) очки, заменив их на изящное пенсне.

Мы отложили свои мечты и желания, оставив их гнить под ворохом кисло-сладкой юности. В наших сердцах только клятва императору, товарищам и своей службе. И этим вечером мы должны были поставить окончательную точку.

Какое-то время мы просто молчим, стоя в тени шумной таверны. Сегодня праздник: мы с Джоном наконец-то перешли из ранга новичков в полноправных молодых служак, поэтому сотоварищи усердно обмывали наш новый шаг на дороге к успеху. Это была одна из причин, почему мне не хотелось выходить сюда из общего балагана.

Потоптавшись на месте, я разминаю уже подмерзшие ноги и все-таки разворачиваюсь к Дейву. Не могу не отметить про себя, что новая форма сидит на нём просто прекрасно.

Приглушённый лунный свет очерчивает стройный профиль. Его руки оглаживают новый мундир, а серебряные отпечатки блестят на круглишках-пуговицах и тонком кожаном поясе. Портной знатно постарался, чтобы подшить готовую форму под наши с Джоном размеры.

Подняв взгляд выше, я натыкаюсь на простую мужскую красоту. Острые скулы, обрамленные коротко стриженными волнами. Тонкие алые губы, которые на бледном фарфоре кожи похожи на капли крови. И ни единого намека на отращиваемые усы.

По своей глупости раньше мы пытались вывести нечто, похожее на чёрные кляксы под носами у старых служак. Но когда юные леди лишь посмеялись над таким видом Джона, он отказался от этой идеи и уговорил меня сделать то же самое.

До сих пор не понимаю, почему мы считали эти метёлки для табака такими прекрасными украшениями.

До этого украдкой я смог полюбоваться Джоном при ярком свете дня, когда мы шествовали на конях по площади. Но теперь, наедине, я разглядел в нём нечто новое и чарующее.

И все-таки я не могу себе позволить, чтобы он одурманил мне голову. Джон должен объяснять, зачем оторвал себя и меня от веселья.

Но прежде чем я открываю рот, мой вопрос спотыкается о чужой вой.

Он доносится неожиданно. Со стороны берега—протяжный, заунывный, а в середине дрожащий от плохо скрываемого смеха. Джон и я прислушивается к нему, прежде чем взглянуть друг на друга с ухмылками. Мы оба знали, кто это был.

"Гробовщики" продолжали невпопад заунывно выть, сокрытые от глаз сгустившейся пеленой. До моих ушей доносится тихий плеск весла о воду.

Если бы их пение услышали на той стороне туманного города, по каменной мостовой уже засверкали бы чьи-то перепуганные пятки. Но из дверей таверны выходят лишь несколько подвыпивших людей, и их фигуры спускаются в темноту к пристани.

Ричард и Дилан—такие же, как и мы, новички, только прибывшие в ряды на год позже, —должны были преодолеть остаток пути и успешно пришвартоваться к берегу.

—Помнишь, мы тоже когда-то так наряжались? —Джон озорно улыбается, подмигивает мне своим маленьким пенсне.

—Конечно. Как это можно забыть? Мы, похороненные под кучей каких-то вонючих тряпок, продрогшие, на дне притащенной откуда-то хлипкой лодчонки, и между нами бутылки с вином, спрятанные в гробу,—я показательно морщу нос и отворачиваюсь в сторону холма. Берег, на коем стояла наша таверна, был неровным, вьющимся змеем возле границы в город.

Картинки из прошлого, словно призраки, предстают передо мной.

Две одинокие фигурки посреди длинной ленты Темзы. По одну сторону ждут товарищи, по другую—точно такой же утонувший во мраке Хэнфорд. Наше чахлое судно едва ли отражается в черной, как смоль, реке. От поднимающегося с глубин холода мы невольно стучим зубами, но терпеливо гребем дальше. Повернуть назад или пристать где-то ближе по течению нельзя—каждый новобранец хотя бы раз в жизни должен пройти путь "Гробовщика", если хочет влиться в братскую семью. Таково одно из испытаний, в шутку придуманное отрядом ещё очень давно.

Нас, как самых меньших, в тот раз отправили первыми.

— Я до сих пор помню, как ты едва не выронил весло, при этом жалуясь, что "испачкал свои белоснежные, новые перчатки в мерзкой и гадкой тине."

Джон в моих воспоминаниях довольно забавен: он еще щуплый, взъерошенный, как и я, парнишка. По-воробьиному нахохлившись, он теснится на лавочке и исподтишка поглядывает на меня. Ему не нравится вся эта затея, но делать ничего не остается. Одного он меня не отпустит.

Одеты тогда мы были явно не для такой прогулки. Лёгкая рубашка, форма и даже никакого жилета сверху. Харрис ещё зачем-то надел свои любимые белые перчатки.

В какой-то момент, когда мы преодолели уже половину пути, Джон морщится, на миг отпускает стоящее в уключине весло и едва ли не под нос сует мне свои растопыренные пальцы. С надутыми от недовольства губами, невысказанной обидой в сдвинутых бровях он напоминает маленького ребенка.

На ладонях видны большие темные пятна.

—Зато не я предложил сделать "по глотку из одной бутылки. Никто ведь не заметил бы, а нам для храбрости нужнее"!—мой дорогой друг быстро подхватывает настрой и не остается в долгу.

Мы вновь переглядываемся, молчим, словно каждый ждет, когда другой закончил эту словесной дуэли. Если бы Джон захотел, он наверняка смог переспорить меня. Но сегодня настроение моего приятеля было миролюбивым.

Он радушно молчит, и этого хватает, чтобы небольшая группка людей пробралась мимо нас, обратно в таверну. Гордые Дилан и Ричард вместе несут небольшой ящик с алкоголем.

Обернувшись через плечо, Ричард кричит мне, чтобы я зашел внутрь и что пришла моя очередь "держать алкоголь". Свое вино Джон "подержал" ещё в самом начале.

Даже не взглянув на Трумана, мой дорогой друг бросает короткое: "Сейчас придет, подождите немного." На всякий случай, в знак своей непреклонности, его ладонь придерживает меня за плечо.

Брюнет мельком откидывает нас взглядом: ему ничего не остается, как просто пожать плечами. Дилан не вписался в поворот порога и уже ворчит на него, чтобы тот соображал пошустрее. Видимо, юному гвардейцу не понравилась эта поездка.

Дверной проём под легкую брань вновь становится пустым.

—Так, зачем ты увёл меня сюда? —я все-таки собираюсь с мыслями и задаю вопрос. —Ты хотел что-то показать?

Джон еще раз оглядывается в сторону таверны, затем загадочно улыбается и молча делает ко мне шаг. Его прищуренный взгляд заставляет мое сердце биться громче. Кажется, мой гений снова что-то задумал, но из-за того, что я не могу догадаться, что именно, по спине бегут мурашки.

Всегда, когда он смотрит на меня именно так, должно произойти что-то такое, к чему я не буду готов.

—Да, я хотел тебе кое-что показать. Но мне хотелось, чтобы этот момент был разделён лишь нами. Как все то, что мы раньше делили только для нас двоих.

Вслушиваясь в его негромкую речь, я упускаю момент, когда наши лица становятся так близко друг к другу. Теплое дыхание смешивается со стойким ароматом вина, а его прохладные ладони ложатся на мои щеки. Лёгкая щетина, которую я забыл сбрить, слегка колет ему подушечки, и немой укор в янтарных глазах заставляет меня смутиться.

Несмотря на поднявшийся холод, ощущаю себя опрокинутым в кипяток.

—Джон, что ты делаешь? —мой язык неожиданно заплетается. Я не могу выразить словами то, что хотел. Но и Джону это было не нужно.

Хитрец лишь прижимается ближе, и я чувствую твердость досок за своей спиной.

Кажется, его забавляет моя растерянность. Я не могу говорить наверняка, но безмолвные искорки в глубинах напротив словно бы намекают на это.

Когда шероховатые губы практически касаются моих, невольно вздрагиваю. Я знаю, что Джон целуется вполне умело. Пылко, жарко— все те слова, которыми описывают его натуру. Но совсем не так, как он делает это сейчас.

Прикосновение едва ощутимое. Харрис либо боится, либо проверяет мою выдержку на прочность. Опьяненный вином или же этим чертовым гвардейцем, я не знаю, но тянусь следом за ним.

То, что происходит сейчас или длится уже несколько минут, становится для меня необходимым, как глоток кислорода.

Стоит Джону попробовать отстраниться, как я недовольно мычу. Без него становится холоднее, и мне хочется вернуть его назад. Но чужие ладони барьером ложатся на грудь.

—Жду тебя на вершине лестницы, мой гвардеец. Если пройдешь её как полагается, я поздравлю тебя получше, —мои губы едва ловят его шепот.

—Постой!..

Я не успеваю прийти в себя, как выдыхаю уже в пустоту.

Чертов Джон! Чертов, мать его, Харрис!

Гул в таверне становится громче. Через стены я слышу, как Джон подначивает наших товарищей, и они отвечают ему смехом и улюлюканьем. Эта бестия, кажется, хочет поиздеваться надо мной всласть. Вдохнув побольше свежего воздуха, я ныряю внутрь.

Жар от огня и разгоряченных алкоголем гвардейцев едва не сбивает с ног. Увидев, что я вернулся, товарищи тут же облепили меня со всех сторон. Ричард, успевший присосаться к бутылке, приобнимает меня за плечи. Мне приходится придерживать парня, чтобы он не сполз на грязный пол. Его горячая щека неприятно колется щетиной.

Дилан усмехается где-то сбоку, но великодушно избавляет меня от такой тяжелый ноши. Протиснувшийся Кавински впихивает мне в руки полный бокал вина.

Во всей этой какофонии знакомых лиц я пытаюсь высмотреть только одну мордашку, которая сейчас имеет для меня значение. Растянув губы в лисьей ухмылке, Джон стоит на самом верху лестницы. Его медовые от лампы глаза становятся центром моей вселенной.

На негнущихся ногах я подхожу к началу пути.

“Выдержать алкоголь“—значит подняться до самого верха лестницы, делая глоток из стакана на каждой новой ступени. Если дойду и без запинки "доложу о своем прибытии в полк", значит, я выиграл и официально принят в своё звание. Но не звание было мне нужно.Мне нужен был он.

Губы все еще жжет от его фантомного касания. Я делаю большой, шумный глоток, и под выкрики товарищей звучит первый шаг. Джон молча наблюдает за мной, но я вижу, как крепко его пальцы сжали балку.

Не знаю, когда лестница закончилась и когда стакан был пуст.

Не замечаю, когда заплетающимся языком пробормотал: "Честь имею явиться, прикомандированный в 5-ю легкую, прапорщик Дейвисон».

Не хочу вспоминать, как стены вокруг превратились в размытое месиво. Только Джон был в нём ярким и четким пятном.

—Молодец, —хриплый голос обжигает ушную раковину, пока мой нос утыкается в острое плечо.

Кто-то из друзей снизу поздравляет меня, но я очень быстро теряю к ним интерес. Харрис что-то им говорит, смеется, пока тень второго этажа не скрывает нас от их глаз. Веселье остается внизу, а я прижимаюсь к груди моего товарища, вдыхая горький аромат духов.

—Ну что, герой? Твой приз в твоих руках, —его пальцы обжигают кожу.

Я с нетерпением поддаюсь ещё ближе, в отместку почти припечатывая его к стене: за тихим вздохом слышу стук о доски.

—Какой ты нетерпеливый.

—Замолчи.

Он смеется, но тут же умолкает, стоит мне накрыть его губы. Хмель ударяет в голову с силой.

Парни даже не подозревают, что происходит над их головами. Хотя, если бы они знали, нас с Харрисов здесь бы уже не было. Я впиваюсь в Джона сильнее, зарываюсь одной рукой в мягкие пряди, пока второй держу его за пояс. Мне казалось, что стоит отпустить моего друга, как он снова ускользнет, оставит меня наедине, с жаром, терзающим грудную клетку. Который этот же паршивец зажаг ещё там, на берегу темной и мрачной Темзы.

Воздуха не хватает, но мне не хочется прерываться. Я до боли терзаю уже покрасневшие от поцелуев губы. Чей-то громкий возглас заглушает, как Джон стонет.

—Кажется, мы с тобой уже достаточно повзрослели сегодня? Как думаешь, Ло? — я киваю, и голова сама утыкается в мягкую ткань.

Да, мы достаточно повзрослели с первого дня нашей встречи. И сегодняшний вечер ставит в нашей жизни очередную точку.