Гуманизм и материализм

Зачастую противники материалистических идей ставят в укор материалистам всякое отрицание морали, отрицание высшей цели, отрицание идеала как такового и пр. и пр. Есть-ли мораль у материалиста? Конечно же, есть, однако нужно понимать, что это за мораль.

В наших статьях о коммунистической морали мы уже разбирали вопрос морали для человека с пролетарским сознанием: коммунистическая мораль ясна, как минимум в общих чертах. Теперь мы хотим рассмотреть коммунистическую мораль с позиции материализма, то есть отрицания каких-либо идеалистических конструкций и рассмотрения явлений окружающей действительности, с позиции первостепенства реального (материального) над идеальным.
Может ли быть у коммуниста идеал?

Да, конечно, может. Идеал не означает идеализм: идеализм предполагает превосходство идеала над фактами окружающей действительности, хотя эти самые идеалы ею и формируются. Идея или идеал — это закономерный конструкт человеческого мозга. Следует ли отказываться от этого конструкта? Нисколько. Более того, как объективный, выробатанный тысячелетиями эволюции и развития общественных отношений конструкт, от него отказаться невозможно. Заявлять об отказе от идеала или идеи — значит отказаться от мышления, как такового, что — или заблуждение, либо требует своим условием недееспособность мозга.

Наиболее конкретный материализм можно встретить со стороны диалектического материализма, что неизменно будет приводить к идеям коммунизма. В отличие от метафизического материализма энциклопедистов или антропологического материализма Фейербаха, диалектический материализм основывается на наиболее верном способе познания окружающей действительности — материалистической диалектике. Именно эта призма способствует преломлению обыкновенных ощущений, которые воспринимает человек, через анализ и способствует изучению всего спектра качеств явления, не используя искусственные нагромождения.

Мораль материалиста, и коммуниста в частности, должна быть основана и основывается (иначе это — не материалист и не коммунист) на выводах из требований окружающей действительности, условий бытия. Притом, не следует понимать данные объяснения однобоко: мораль коммуниста связана не только с его философским и научным мировоззрением, но и с его идеями, связанными с политическим и экономическим преобразованием общества. Эти идеи напрямую следуют из анализа общественного бытия, влияния производственных отношений и социальных взаимоотношений. Сначала несознательная реакция, она подталкивает человека на дальнейшее углубление в причино-следственные связи, заставляет думать и идеал справедливости и равенства в ходе теоретической работы и изучения, преобразуется в цельное мировоззрение, но пока тоже только абстрактное. Но этому идеалу противодействует другая сила, начинается антагонистическая борьба с буржуазией, классовая борьба, и именно в этой борьбе идеал становится научной теорией, которая ведёт пролетариат к его осуществлению, в этой борьбе идеал перестаёт быть идеалом, становясь действительностью. Не следует делать из материализма удобоваримую конфету, которую можно подать каждому на блюдечке с голубой каёмочкой. Напротив, подобное мировоззрение предполагает радикальное дифференцирование от всякого рода аккуратниченья.

По верному выражению Маркса, коммунизм — это гуманизм в высшей форме. И не следует отделять коммунистическую революционную тактику, программу и теорию от его гуманизма, мол, это — вещи различные и не связанные. Более того, они связаны напрямую.
Революционные настроения коммуниста, и радикальная борьба с идеалистическими и реакционными воззрениями материалиста — является выражением гуманизма.

Революция нисколько не противоречит гуманизму, а, более того, является его последовательным и завершённым результатом. Как выражал свою этическую и политическую конструкцию Радищев, можно сказать, что революция – это выражение человеколюбивого мщения.

Из чего произрастает и чем является это мщение? Мщение, в данном случае, — это «справедливое, исторически законное право угнетённых народных масс силой оружия вернуть отнятую у них свободу»*.

Как раз-таки из чувства любви и сострадания к одной, наиболее широкой категории населения, угнетённой и наиболее обременённой произрастает закономерное чувство ненависти к другой категории населения, являющейся источником страдания первой. Обращаясь опять-таки к Радищеву, следует вспомнить такую идею, как «умное сострадание». Если Радищев полагал умное сострадание в виде «истребления дворянского племени», то коммунист не может позволить себе такую несколько метафизичную категоричность: как раз-таки тем коммунист и выделяется от каких-нибудь ранних демократов, что желает истребление общественных условий, которые порождают эксплуатацию и эксплуататоров; в то время как сами эксплуататоры (отдельные индивиды) для него не являются прямым объектом выражения этой мести. При том, эта же позиция позволяет обосновать теорию и практику террора со стороны революционных масс, поставить её не только как закономерное явление, но и в высокой мере справедливое и гуманистическое.

Размыслим логически: если мы не хотим страданий народа, не лучше было бы, если бы пострадали только несколько десятков может быть сотен или тысячи людей, но при этом впоследствии благоденствовали миллионы и десятки миллионов, нежели оставить всё в нынешнем состоянии и позволить благоденствовать тысячам когда миллионы будут забиты, а человеческое достоинство унижено и оскорблено? Не только лучше; это — единственный возможный вариант, это — необходимость исторического развития. Насилие будет необходимо в тех или иных формах и количествах, т.к. правящий класс — естественное, необходимое препятствие на пути к идеалу, и силой будет противодействовать ему, поэтому насилие — повивальная бабка истории. Хотите прогресса? Смотрите на мир трезво и умейте утвердить и защитить этот прогресс.

Деятельная борьба за благоденствие и счастье народа и составляет, можно сказать, основу морали революционера.

Марксизм же обосновывает данные рвения научно и доказуемо. Исторический материализм ставит подобные желания, как логичный итог развития производственных отношений: ранее рабские восстания, а затем и крестьянско-плебейские движения обосновывали борьбу угнетённого класса против правящего. Теперь же со сменой и правящего, и эксплуатируемого класса ставится новая мораль со стороны угнетённого, его мораль, его нравственность — мораль пролетарская.

Пролетарская мораль является логичным следствием выделения пролетариата, как основного, движущего класса в историческом развитии человечества на данном этапе. Её правомерно назвать и коммунистической, в том смысле, что она является основой морали будущего коммунистического общества и отражает нравственные представления сознательного рабочего, а следовательно и коммунистического, движения.

И собственно, раз уж коммунизм в своей нравственности является высшей формой гуманизма, то его высшим идеалом следует признать как раз человека и его жизнь. Но не только человека, но и всего человеческого общества, что предполагает желание жизни и развития данного общества. Развитие же общества возможно а) только благодаря трудящемуся большинству и б) только через революцию. Из этого вытекает тактика и конкретизация нашего понятия о человеке и человеческом развитии, того, что мы представляем за этим развитием.

Потому, презирая всякий абстрактный гуманизм, который ставит состояние общества и человеческого развития в пассивное состояние, запрещающий всякое действие, направленное против страдания масс, мы признаём последовательный революционный гуманизм, являющийся своей высшей формой и представляющий одну из основных частей мировоззрения революционного пролетариата.

Закончить статью мы хотим цитатой Максима Горького:

«Глубоко верю, что лучше человека ничего нет на земле, и даже, переворачивая Демокритову фразу на свой лад, говорю: существует только человек, всё же прочее есть мнение. Всегда был, есть и буду человека поклонником, только выражать это надлежащее сильно не умею.»**

* Из вступ. статьи о Радищеве. А. В. Западова, Г. П. Макогоненко «Русская проза XVIII века» т. 2. М., Л.: Гослитиздат, 1950. с. 12

**Из письма Л. Толстому. печ. по «М. Горький о литературе». М: Гослитиздат., 1961. с. 509