Грустно?

И снова ночь. Иногда ненависть поглощала всю его душу. Была ли это ненависть? Он не знает, ему странно. Нелепо. Неизвестно. Плевать какого это, главное, чтобы прошло поскорее.

Ему такое не нравится. Это смешанность. Неизвестно откуда взялась ненависть (ко всему или он ненавидит себя?) и слилась с полным смятением, грустью. Ему загадочно? Откуда знать, такое вообще бывает? Ему плевать где он. Плевать опасно или под щитом, плевать голоден или нет, холодно или тепло. Ему не до внешних ощущений. Ему страшно? Он сам не понимает. Ощущает ли он безысходность? Понятия не имеет. Он видит как его душа рвётся на части. С одной стороны ему противно от себя, с другой свободно. Он себя не понимает. Он ничего не понимает. Иногда ему хотелось исчезнуть. Иногда он не любит свое тело, не потому, что оно некрасивое, а потому, что оно есть. Ему не хочется быть здесь. Ему казалось, что раствориться — это так легко и свободно. Он хочет этого. Ему хочется свободы? Но он свободен. Его не связывают ни цепи ни оковы, ни договор ни обещание. Он ничего не должен, его все устраивает. Это потому, что он ребёнок? Но он взрослый, ему не пять лет. Наверное, его однажды сожрали бы собственные мысли. Он ничего не замечает вокруг себя. Ни как чужое тело подходит, ни как кто-то говорит, ни как кто-то садится рядом. Сейчас плевать кто это, враг или друг.

Он так глубоко в себе, что скоро ему не хватит кислорода. Касание. Его осторожно тронули за руку. Спокойный голос — спасительный круг. Он не задыхается, и не задыхался до этого.

— Келус? Все нормально?

Нет ответа. Ему не хочется говорить. Сейчас он бы пожелал молчать всю вечность. Он смотрит в обеспокоенные глаза и думает, думает, думает. Много думать — вредно.

— Дань Хен. Я не хочу думать.

Выпаливает первое, что взбрело в голову. Дань Хену не нужно ничего объяснять, он бы все равно не объяснил. Может позже, может никогда. Чужое тёплое тело ложится рядом и Келус, как будто его тело только этого и ждало, быстро цепляется за него руками и ногами. Пусть так будет всю ночь. И пусть его ещё будут гладить по спине. Очень хочется. И может, колыбельную.

Дань Хен умеет читать мысли? Он спросит его об этом позже. Его сейчас гладят по спине. Полуприкрытым взглядом он смотрит в предмет интерьера, он не помнит какой, он не думает о нем. А потом просяще глядит в чужие глаза, залитые бирюзой.

Он говорил, что Дань Хен — бог? Теперь он будет повторять это всегда. Это мини-божество понял без слов, и теперь тихо мычит какую-то мелодию. Келусу не важно какую. Любая поможет отвлечься. И его наконец отпускают путы навязчивых мыслей. И грудь вздымается полностью, и вдох глубокий, и сон накатывает, и сердце любит еще больше. Последнее чего он пожелает на ночь — не вспоминать о своих мыслях в этот вечер и запомнить только фарфоровый профиль рядом.

Он жалеет о чем-то. Пока не знает о чем. Не хочет жалеть. Желает проснутся утром с новыми мозгами. Но Акивили ему не поможет, и он сам уже отказывается от этой мысли. Так дороги воспоминания, хранящиеся в этом органе.

Наверное сейчас он испытывает меланхоличнось. Или смирение. Он пока не уверен. Был ли он в чем-то уверен? Он сейчас не вспомнит. Пусть побыстрее наступит утро, когда все будет хорошо.