Гррр

Шесть утра в квартире Макса Ферстаппена пахло холодным кофе и раздражением. Он не спал. Просто сидел на краю кровати, всё ещё в мятой рубашке со вчера, с телефоном в руке, и смотрел, как экран загорается тусклым, злым светом. За окном пентхауса город лежал в серой дымке, редкие огни фар проползали по мокрому асфальту внизу, как светящиеся жуки. Сообщение от службы безопасности пришло ровно в 05:47. Файл. Адрес. Ландо Норрис, квартира 4Б, дом на углу Грин-стрит и Виноградного переулка, третий этаж, окна во двор. Макс перечитал дважды — имя, улицу, номер квартиры, — потом встал, натянул пальто поверх мятой рубашки, сунул ноги в ботинки без носков и вышел, даже не выключив свет в спальне.

Улица встретила его ледяным, колким воздухом, который забивался под воротник и оседал на коже мелкими иглами. Асфальт блестел от ночной сырости, редкие фонари ещё горели, разбрасывая жёлтые пятна по тротуару. Где-то вдалеке прогремел первый трамвай. Макс доехал до круглосуточного цветочного на углу Пятой, где сонная продавщица с начёсом и в вязаной кофте смотрела на него как на привидение. Витрина светилась тёплым, единственным живым огоньком на всей улице. Внутри пахло сыростью, удобрениями и сладкой гнилью увядших стеблей. Макс ткнул пальцем в самую большую композицию — белые пионы, тёмно-бордовые розы, ветки эвкалипта, что-то ещё, душистое и тяжёлое, перевязанное широкой атласной лентой.

— Эту, — сказал он коротко, и продавщица, зевнув в кулак, начала заворачивать букет в прозрачную плёнку.

— Поздравить кого-то? — спросила она равнодушно, перевязывая ленту. — Или извиниться?

Макс посмотрел на неё так, что она замолчала и просто протянула ему сдачу. Букет стоил как месячная аренда квартиры Ландо, но Макс даже не посмотрел на чек. Он взял его, сел в машину и поехал. Внутри всё было сжато в один тугой узел. Он не умел извиняться. Никогда не учился. Но он умел брать своё — а Ландо Норрис, бариста с зелёными глазами и дрожащими пальцами, теперь был его. Даже если сам Ландо об этом ещё не знал.

Дом на углу Грин-стрит и Виноградного переулка оказался старым кирпичным зданием с облупившейся краской и козырьком над входом, который когда-то был зелёным, а теперь стал цветом грязной воды. Дверь квартиры 4Б выглядела дешёвой, с облупившейся краской у петель, с металлической цифрой «4», привинченной криво. Коридор пах сыростью и старым линолеумом. Где-то за стеной капала вода. Макс нажал на кнопку звонка. Тишина. Он позвонил ещё раз. Потом ещё. Потом просто начал стучать — тяжело, настойчиво, костяшками по дереву, пока за дверью не послышалось шарканье и сдавленное, злое бормотание.

— Кого там чёрт принёс в такую рань… — донеслось из-за двери хрипло, сонно, с обидой на весь мир.

Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась на ширину ладони, и в проёме показался Ландо — растрёпанный, с припухшими глазами, в одних только серых трусах, с красными следами от подушки на щеке. Его тёмные кудри торчали в разные стороны, кожа была бледной после сна, а на плече отпечаталась складка простыни. Он моргнул. Потом ещё раз. Потом уставился на Макса, на букет, на пальто, на ботинки без носков — и его уши мгновенно вспыхнули пунцовым, жарким румянцем, который пополз вниз по шее, к ключицам.

— Какого… — начал он, но голос сорвался, и он просто застыл, вцепившись в дверную ручку, глядя, как взрослый, крупный мужчина с охапкой цветов переступает порог его маленькой прихожей.

— Пусти, — сказал Макс вместо приветствия, прозвучав глухо, как будто он сам не до конца верил, что стоит здесь.

Ландо отступил на шаг, и Макс вошёл без приглашения. Просто шагнул внутрь, плечом оттеснив Ландо, и закрыл за собой дверь — тихо, но веско, так что стало понятно: разговор будет не на пороге. В прихожей пахло стиральным порошком и чем-то сладким, вроде ванили. На вешалке висела куртка Ландо, на полу стояли кроссовки со стоптанными задниками, а на полке лежала стопка старых журналов и пустая кружка с засохшим чайным пятном на дне. Ландо попятился, скрестил руки на груди, пытаясь закрыться, но его локти дрожали, а грудь под тонкой кожей груди напряглась от холода и от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя.

— Ты вообще… — Ландо облизнул пересохшие губы и нахмурился, стараясь вернуть себе голос. — Ты как адрес узнал? Ты следил за мной?

— Не льсти себе, — Макс смотрел на него в упор, хмуря брови, сжимая стебли букета так, что хрустела обёрточная бумага. — У меня есть служба безопасности. Они умеют искать людей.

— Ага. Значит, ты потратил ресурсы корпорации на то, чтобы найти бариста, — Ландо фыркнул, но это вышло неубедительно, потому что его голос дрогнул на середине фразы. — Чтобы что? Наорать ещё раз?

Макс молчал долго, слишком долго. Он смотрел на Ландо — на растрёпанные кудри, на пунцовые уши, на руки, которые скрестились на груди и сжимали собственные локти так, что пальцы оставляли белые следы на коже. В квартире было тихо, только где-то в глубине шумел холодильник и за окном каркнула ворона.

— Я был не прав, — голос был низкий, шершавый, как будто слова выдирались из него клещами. Он смотрел прямо в глаза Ландо, не отводя взгляда. — Мои подчинённые — дебилы, но я не имел права орать. Ты не виноват в том, что у меня была плохая ночь.

— Плохая ночь? — Ландо поднял бровь, и его губы тронула кривая, недоверчивая усмешка. — Ты вломился в бар, как будто там пожар, наорал на меня, не поздоровался, не посмотрел на коктейль, который я готовил полтора часа…

— Я знаю, — перебил Макс, и его челюсть сжалась, скрипя зубами. — Я прочитал записку.

Ландо замер. Его руки медленно опустились, и он уставился на Макса так, будто тот только что признался в чём-то постыдном.

— Прочитал, — повторил он тихо. — И что?

— И то, — Макс шагнул ближе, и букет в его руках зашуршал. — Твой коктейль был идеальным, Норрис. На, это тебе.

Он сунул букет Ландо в руки, и тот машинально обхватил его, прижав к голой груди, чувствуя, как прохладные лепестки касаются разгорячённой кожи. Запах ударил в нос — тяжёлый, дурманящий, слишком роскошный для этой маленькой квартиры с облупившимися обоями и скрипучим полом. Ландо опустил взгляд на цветы, потом снова поднял на Макса. Его губы дрожали.

— Ты думаешь, букет всё исправит? — спросил он, но голос уже не был злым. Он был растерянным. — Я весь день ждал. Весь. С утра начистил стойку до блеска, проверил лёд, приготовил «Полночный полуночник», написал эту дурацкую записку… А ты пришёл злой, как собака, и даже не посмотрел на меня.

— Я знаю, — Макс снова шагнул ближе, и теперь между ними осталось только дыхание — горячее, сбивчивое, смешивающееся в холодном воздухе прихожей. — Я знаю, что ты ждал. И я знаю, что ты написал. Я прочитал это в машине. Два раза.

— И что ты почувствовал? — Ландо смотрел на него снизу вверх, а его зелёные глаза блестели от ожидания.

— Что я идиот, — хмыкнул Макс, криво улыбнувшись.

Ландо хотел огрызнуться, хотел напомнить про смятую тысячу, про взгляд сквозь него, как сквозь мебель, но вместо этого он просто стоял, и его зелёные глаза медленно теплели, а обида — та самая, которую он вынашивал всю ночь, — трескалась и осыпалась под этим суровым, неуклюжим, но настоящим напором.

— Ты… ты вообще понимаешь, сколько я ждал? — прошептал он, и сорвался на хрип. Пальцы сжали стебли букета так, что лента врезалась в ладонь.

— Понимаю, — Макс положил ладонь ему на затылок, запутался пальцами в спутанных кудрях, и Ландо вздрогнул от этого прикосновения, как от удара тока. — Поэтому я здесь. В шесть утра. С цветами. Как последний романтик.

— Ты не романтик, — Ландо фыркнул, но уголок его губ дрогнул в улыбке. — Ты псих.

— Возможно, — глаза Макса, серо-голубые, с пламенем на дне, наконец потеплели. — Но я псих, который хочет остаться.

Макс забрал у него букет и бросил на пол, на коврик, не глядя. Лепестки разлетелись, один застрял в складке половика, другой упал на кроссовки. Потом положил ладонь Ландо на грудь — широкую, тёплую, тяжёлую — и толкнул. Не грубо, но уверенно, так что Ландо попятился, споткнулся о собственные ноги и упал спиной на кровать, которая стояла прямо в студии, за занавеской. Пружины скрипнули. Занавеска качнулась, пропуская серый утренний свет. Ландо ахнул, попытался приподняться на локтях, но Макс уже навис над ним, снимая пальто одним движением плеч, и оно упало куда-то в сторону, на пол, на лепестки. Под пальто была мятая рубашка, влажная от пота у ворота, и Ландо почему-то отметил это — влажную ткань, запах кожи, тяжёлые плечи.

— Ты… — начал Ландо, но Макс накрыл его рот поцелуем, жёстким, глубоким, без предисловий.

Ландо выгнулся под ним, но не оттолкнул. Его руки сами вцепились Максу в плечи, в ткань рубашки, комкая её. Макс провёл ладонью вниз по его животу, зацепил резинку трусов и стянул их — резко, до колен. Ландо дёрнулся, попытался свести ноги, но Макс уже развёл их коленом, удерживая на месте.

— Подожди… — выдохнул Ландо, и его щёки вспыхнули так, что стало больно. — Свет… задёрни занавеску.

Макс посмотрел на него — на пунцовое лицо, на глаза, которые смотрели в сторону, на грудь, которая тяжело вздымалась, — и коротко кивнул. Он дотянулся до занавески и задёрнул её одним движением, и комната погрузилась в серый полумрак, в котором очертания стали мягче, а тени — глубже.

— Так лучше? — спросил он, на секунду прозвучав как-то впервые нежно за это утро.

— Не знаю, — прошептал Ландо, вцепившись в простыню. — Просто… не смотри так.

— Как?

— Как будто хочешь меня съесть.

Макс усмехнулся — коротко, хрипло — и наклонился к его уху.

— Может, и хочу, — выдохнул он, и Ландо вздрогнул всем телом.

Макс потянулся к тумбочке, нащупал тюбик смазки — прохладной, скользкой, — и выдавил на пальцы. Откуда он знал, что он там лежит? Все просто, Ландо не закрыл тумбочку. В его студии в принципе был хаос. Но не суть. Ландо зажмурился, когда первый палец вошёл в него — медленно, бережно, но настойчиво. Он закусил губу, но не от боли, а от панического, обжигающего смущения, которое жгло щёки, шею, грудь. Макс растягивал его долго, внимательно, следя за каждым вздохом, за каждой дрожью в бёдрах.

— Ты дрожишь, — сказал Макс тихо, слова будто провибрировали между ними.

— Это потому что ты… — Ландо сбился. Его кудри липли к вискам от пота. — Ты слишком…

— Слишком что?

— Слишком всё, — выдохнул Ландо, и его пальцы вцепились Максу в предплечье.

Макс стонал сквозь зубы, рвано, беззащитно, и его кудри разметались по подушке. Простыня под ним сбилась, подушка съехала на пол. Потом Макс убрал пальцы, приподнял его за бёдра, подложил под поясницу подушку и вошёл — плавно, глубоко, одним долгим движением. Ландо вскрикнул, выгнулся, но Макс прижал его к матрасу весом своего тела, не давая уйти, и начал двигаться. Резко и нежно одновременно. Каждый толчок был глубоким, тяжёлым, наполняющим, и под каждым Ландо издавал короткий, рваный стон, который вырывался из груди сам собой, без контроля.

— Макс… — выдохнул он. Это было первое имя, которое он произнёс за всё утро.

— Тш-ш, — Макс дышал ему в шею, горячо и часто, и его пальцы сжимали бёдра Ландо — сильно, до красных следов, но тут же гладили, заглаживая. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Ландо растворялся. Он обхватил Макса ногами, притягивая ближе, а его тело двигалось в такт, подаваясь навстречу. По щекам текли слёзы — не от боли, а от переизбытка, от того, что всё это было слишком, слишком настоящим. Макс накрыл его рот ладонью, и Ландо целовал его пальцы, пока тот не убрал руку и не поцеловал его снова — глубоко, влажно, заглушая стоны. В какой-то момент Макс замедлился, почти остановился, и Ландо застонал от нетерпения, сам подавшись бёдрами.

— Не останавливайся, — прошептал он, и его голос сорвался. — Пожалуйста.

Макс усмехнулся — коротко, хрипло, — и снова вошёл, теперь быстрее, жёстче, и Ландо почувствовал, как всё внутри сжимается, как горячая волна поднимается откуда-то из глубины, и он кончил, выгнувшись, сдавленно вскрикнув, а Макс ещё несколько толчков, и тоже замер, тяжело дыша, уткнувшись лбом ему в плечо....

Восемь утра. В спальне был разгром — простыни скомканы, подушка на полу, лепестки от букета раскиданы по ковру, как капли крови на снегу. Занавеска наполовину задёрнута, и в щель пробивается серый, дождливый свет. На тумбочке стояла пустая кружка, на полу валялась рубашка Макса, а где-то под кроватью закатился тюбик смазки. Ландо лежал на спине, раскинув руки, абсолютно пустой, обмякший, без единой мысли в голове. Его тело гудело, как после долгой тренировки, а в горле пересохло так, что он не мог даже сглотнуть. Макс лежал рядом, на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него — уже без ярости, без напряжения, просто смотрел, как смотрят на что-то, что принадлежит тебе.

— Ты как? — моргнул Макс. В его глазах читалась безграничная нежность, хотя на лице ни один мускул не дрогнул.

— Как будто меня переехал грузовик, — прошептал Ландо, и его губы тронула слабая улыбка. — Но приятно.

— Это комплимент?

— Это факт.

Макс фыркнул и покачал головой. Ландо слабо повернул голову и улыбнулся — уголком губ, обессиленно. Макс потянулся к тумбочке, взял телефон Ландо, разблокировал его пальцем Ландо, вложил аппарат ему в ладонь.

— Пиши своему менеджеру, что сегодня ты остаёшься дома, — сказал он веско, не терпящим возражений тоном, и его пальцы на мгновение сжали запястье Ландо. — Я компенсирую бару этот день.

— Ты серьёзно? — Ландо поднял бровь, но телефон уже был в его руке. — Ты собираешься оплатить мне выходной?

— Я собираюсь оплатить тебе не только выходной, — Макс посмотрел на него так, что Ландо снова покраснел. — Но об этом позже.

Ландо фыркнул, но не нашёл в себе сил спорить. Он набрал сообщение — коротко, с опечаткой, — и отправил. Потом уронил телефон на грудь, повернулся на бок и уткнулся носом Максу в плечо, в тёплую, пахнущую потом и дорогим одеколоном кожу. Макс положил ладонь ему на затылок, запутался пальцами в кудрях и прижал к себе.

— Знаешь, — пробормотал Ландо куда-то ему в ключицу, — я всё ещё думаю, что ты псих.

— Я знаю, — Макс усмехнулся, и его пальцы начали медленно перебирать его спутанные пряди. — Но ты всё ещё здесь.

— Я здесь, потому что у меня нет сил встать.

— Врать нехорошо, Норрис.

Ландо поднял голову и посмотрел на него — на серо-голубые глаза, на упрямую челюсть, на короткие русые волосы, которые торчали в разные стороны после сна и всего остального. И улыбнулся — по-настоящему, впервые за это утро.

— Ладно, — сказал он тихо. — Ты псих. Но, кажется, мне это нравится.

За окном начинался серый, дождливый день, капли стучали по карнизу, где-то внизу сигналила машина, и мир продолжал жить своей обычной жизнью. Но здесь, в этой маленькой квартире с облупившимися обоями и скрипучей кроватью, было тепло.