•••

Повышенная нагрузка стыда, быстрая возможность заметить свои устойчивые паттерны поведения и неизбежное влияние коллективного на индивидуальное. Это  первое, что приходит мне на ум, когда я думаю о том, чем групповая психотерапия отличается от индивидуальной. Конечно отличий гораздо больше, особенно если считать, что групповая терапия это не индивидуальная терапия в группе. 

А я именно так и считаю. Это совершенно другой тип взаимодействия, потому что в группе человек ведет себя не так как в разговоре тет-а-тет. Всегда когда на него направлены внимательные взгляды других. Особенно если начинает говорить о своих трудностях. Тем более когда разворачивается групповая динамика. 

В группе обостряются социальные инстинкты и потребности: выжить, получить признание, выразиться, заработать авторитет, почувствовать связанность, получить опыт близости. В группе неизбежно возникают симпатии и разные отношения с разными людьми. Группа всегда сильнее кого-то одного, в том числе и ведущего. 

Здесь больше слоёв происходящего, они переплетаются и влияют друг на друга. «Там и тогда» каждого взаимодействует с «здесь и сейчас» между нами. Подсознательные динамики между несколькими людьми и развитие группы как целого. Рефлексия, коммуникация, наблюдение, параллельные процессы. Но именно в безопасно организованном терапевтическом пространстве человек начинает по-настоящему замечать себя глазами других людей, обнаруживать свои привычные паттерны коммуникации и психологические защиты. Без поддержки ведущего и участников это невозможно, и часто это длительный, местами ухабистый, процесс взаимного притирания и узнавания.

«Как только группа начинается, она перестает быть моей. Я становлюсь её частью» заметил Бад Федер, говоря о своих ограничениях как ведущего. При этом власть фигуры ведущего незримо витает всегда. Для одних это опора и поддержка, для других - повод для конфронтации, а ведущий неизменно становится местом для проекций и переноса в извечном конфликте между потребностями в индивидуализации и связанности, между незаконченными процессами симбиоза и сепарации. 

Корнями это уходит в сформированный в детстве тип привязанности каждого, а в группе выливается в архетипическую динамику противостояния со- и контр-зависимых полярностей. А вот дальше многое зависит от того как это увидит и предложит относиться ведущий: как способ отстоять свою правду и/или возможность заметить, признать, уважать, исследовать и примерять на себя всю сложность происходящего. 

В этом смысле групповой процесс можно рассматривать как движение к формированию надежной привязанности каждого участника и группу как интеграционный процесс, помогающий достраивать до целостности места трудного опыта каждого через взаимодействие «здесь и теперь» с Другими. 

От ведущего многое зависит в группе, но и группа неизбежно подсвечивает его процесс и слепые пятна. Готовность это признавать и осознанно обходиться, в том числе и предъявляя свою уязвимость, во многом предопределяет количество и качество стыда, разлитого в групповом пространстве. А стыд и его страх будут обязательно, и потому что это естественный мощнейший регулятор социального взаимодействия, и оттого как много стыжения в опыте приносим мы с собой из детства.

Отчасти поэтому в индивидуальных сессиях в кругу я вижу сомнительную ценность на терапевтических группах. Гораздо больше, как мне видится, можно получить от взаимодействия с разными Другими и постепенного развития  группы как «контейнера» и «терапевта» для сложных переживаний участников. Для этого ведущий признавая свою власть и ответственность в начале постепенно передает её группе, поддерживая её развитие,  чем дальше тем больше, через своё чувственное присутствие. 

Зрелая группа всегда богаче в своей отдаче участникам чем самый искусный терапевт-ведущий. Оставаясь центральной фигурой терапевтической группы ведущий скорее будет тормозить эволюцию группы, как бы старательно не пытался вовлекать других. Лучший способ призвать других высказываться - заткнуться самому и если уж вступать, то скорее откликаясь всем собой, своим чувственным присутствием чем умом и экспертизой. Иногда, чтобы создать общее терапевтическое пространство полезно «убить» в себе терапевта и больше дать ход человеку и фасилитатору.

Это всегда было и остается вызовом для меня. Но когда удается работать больше присутствием, а не включенностью, я вижу как это снижает нагрузку стыда, децентрализирует групповые процессы, помогает вызревать конфликтам и работать всем на связанность, а не на её разрыв. Именно мой фокус как ведущего на целостное присутствие из разных позиций восприятия помогает включать и развивать своё присутствие участникам, а не уходить в разговоры о или объяснения про. 

Чем больше присутствия в группе, тем явственнее становится экзистенциальное измерение терапии, тем очевиднее важность Встречи как человеческой затронутости, а не как влияния и уж тем более вторжения терапевтическими интервенциями. Возникающая даже на мгновения близость целительнее любых продуманных действий. Так, присутствие переводит терапию из плоскости теории контакта и работы с прерываниями, в плоскость концепции диалога, где внимание к субъектности и ответственности каждого растворяют иерархичность и функциональность отношений. 

Красиво звучит, но далеко не всегда в реальности получается именно так. Поэтому так важна полевая перспектива: замечая, исследуя, обсуждая как личные истории, групповая динамика, глобальные нарративы сплетаются в уникальный узор нашего взаимодействия, признавая вклад каждого, мы создаем разделяемое видение группы как целого и себя как части целого. Дальше, крупицы этих осознаний и опыта можно привносить в  свою повседневную жизнь, меняя постепенно привычные паттерны. Тогда терапевтическая группа может стать практикой присутствия, совместности, индивидуального развития во всей своей сложности взаимопроникновения разных аспектов жизни.