Гроб, «Четырка»
Четырка — (сленг.) общежитие №14 (прим.авт.).
Лифты снова отключили. Маша смотрит на это опустевшим взглядом, лямка её рюкзака скользит с плеча вниз, и я еле успеваю согнуть руку, чтобы окончательно не уронить его на пол. Зима на улице, она в ужасно тяжёлом пальто и в давящей на голову теплой шапке. За спиной рюкзак с ноутбуком, парой толстых тетрадок, достаточно тяжёлый, чтобы давить на плечи даже через уличную одежду. И со всем этим Маше предстоит залезть на четырнадцатый этаж. Она воткнула наушник поглубже в ухо и мысленно приготовилась к восхождению.
Вчера Маша нашла какую-то группу на торрентах, пока листала бесконечные (как эта лестница) строчки форума на тему российских постпанк групп. Нечто со странным названием «Emergency бойсбэнд» и только одним синглом. Комментариев было всего два: от модератора, просившего исправить оформление, и от автора раздачи с ником «Скорая помощь». У Маши закрались подозрения, кем был автор, но проверить их она никак не смогла бы. Даже если они и подтвердятся, способ пиара выбран крайне ужасный.
Она включила песню. Её название представляло из себя незнакомое девушке длинное слово на английском, которое та даже не стала до конца читать. Первые десять секунд играла глухая мелодия, сыгранная на акустической гитаре, которая, видимо, была единственным инструментом, используемым в песне. Звук казался кухонным. Такое Маше даже нравилось, ведь казалось чем-то достаточно аутентичным и в некоторой степени уютным. А потом исполнитель запел. Хриплый, глухой голос, практически перекрываемый звуком гитары, повторял мелодию инструмента, слово готовясь приступить к словам.
Ты заходишь в дверь
И достаешь сигареты.
«Чего?» Текст оказался чуть хуже, чем Маша себе представляла. Нет, конечно, тексты в постпанке она всегда считала чем-то вроде отдельного музыкального инструмента, направленного лишь на атмосферу, но это было слишком плохо. Убогая сигаретная метафора, которую хотя бы раз вставил каждый певец или певичка данного жанра. Один такой даже назвался в честь марки сигарет.
Маша с радостью бы тут же переключила песню, но она уже убрала телефон в рюкзак. А там он улетел в такие недра, что, чтобы его достать, потребовалось бы вытряхнуть из рюкзака всё, что там лежит. Сделать это в коридоре было бы проблематично, поэтому Маша просто надеялась, что песня не будет очень долгой или совсем уж отвратительной.
Ничего нету теперь,
И ты знаешь это.
«Нету слова нету» — мысленно прокомментировала Маша. Она толкнула тяжёлую дверь и оказалась на лестнице. Свет горел кое-как, воняло сигаретами. Было тихо, настолько тихо, что стук закрывшейся за ней двери прозвучал оглушительно громко, словно он пролетел вверх и вернулся к ней, отразившись от каждой стены. Маша взглянула наверх, в темноту. Лестница показалась ей бесконечной.
Но что будет потом,
Для тебя ещё скрыто.
«Да ничего подобного. Сейчас я минуток десять покарабкаюсь тут, потом посуду очередную помою и за домашку сяду. А через пять часов встану на пары. И так каждый день каждого месяца каждого года, года моей никчёмной учёбы, ха-ха» — Смех в конце вышел грустным. Маша училась на эпидемиолога, после учёбы работала в лаборатории в университете, где часто приходилось задерживаться практически до десяти вечера. Потом ещё до общежития ехать около двух часов. Она привыкла, что дома раньше полуночи не появляется, постепенно привыкала и к пустым, почти лиминальным коридорам.
Ты подумай о том,
Что было забыто.
Маша думала, думала достаточно часто, чтобы становилось больно. Думала о своей квартире в Москве, которую пришлось оставить из-за учёбы. В Москве она не прошла на эпидемиологию по конкурсу, а Петербург, куда заявление было отправлено чисто на всякий случай, подарил ей бюджетное место. Она не любила этот город. Такой тихий, серый и медленный. Маша болела, болела практически постоянно.
Твое прошлое — мрак,
А будущего нет
«Весьма жизнеутверждающие» — подумала Маша. Она медленно поднималась, держась за стену. Забитый нос дышал тяжело, иногда приходилось останавливаться, чтобы прокашливаться. Левой рукой она уцепилась за перила, правой начала вертеть в кармане ингалятор. Она ненавидела это место.
Но ты не дурак,
Понимаешь что да как
«Строчка, просто... зачем?» — вопрос практически в пустоту, — «Тебе рифм не хватало для восьмерки, скоряк? Ладно, давай еще куплет про какую-нибудь женщину, рифф на блатных аккордах и разойдемся. Жанне скину, хоть поржёт.»
Второй этаж. Лестница пролетела практически незаметно. Эта клетка ей даже нравилась. Из-за близости к коменданту здесь практически не курили, а стены были практически чистыми, если не считать парочки признаний в любви. Девушка остановилась передохнуть и посмотрела наверх, в пролет. Сквозь темноту, еле прерываемую светом слабых ламп, которые даже не на каждом этаже горели, она с трудом видела хоть что-то выше пятого этажа. Эта свечка, свечка чужого общежития, где она жила фактически на птичьих правах, казалась ей бесконечной.
Мир может и дерьмо,
Но есть одно «но»
«Мир и есть дерьмо, без всяких но, тупая песенка,» — с песней хотелось спорить, просто постоянно. Готовый цепляться за всё, что хоть немного напоминало её собственную жизнь, мозг упрямо говорил Маше, что это знак. Знак того, что стоит вернуться на первый этаж, выбежать за проходную и бежать, бежать до вокзала, там на сапсан, четыре часа в пути и домой, домой…
Есть что-то хорошее;
В нём что-то хорошее
Тем временем Маша на третьем этаже. Осталось ещё одиннадцать лестниц и каждая будет ощущаться длиннее предыдущей. Какой-то мудрец придумал метафору с рисинками на шахматной доске, интересно, можно ли думать о ступеньках, как об удваивающемся рисе? Если можно, то вскоре ей предстоит преодолеть примерно 16384 ступеньки, что с её-то здоровьем вполне можно округлить до бесконечности без потери смысла. Маша уже начала уставать. Видимо, совсем скоро ей придётся испачкать пальто, усевшись на ступеньку. А это значит, что пальто придётся оттирать, что займёт примерно двадцать минут времени, в которое она могла бы спать.
Зимняя ночь и её теплая куртка,
Ещё вчера вы не знали друг друга
«И моя тёплая куртка, только моя. Съездить бы зимнюю взять, а то в осенней весь декабрь как дура хожу. В воскресенье? Нет, к сему надо готовиться. Может на обеденном выбежать? А куда и когда мне тогда есть, я же только обедаю. А к сему что готовить? Я начала вообще к нему готовиться? К какому из моих семинаров? Неважно, неважно, неважно, какая, нахрен, разница. Если меня отчислят, это будет акт милосердия» — на ступеньки Маша практически легла. Она смотрела на черные пятна на обратной стороне ступенек пролёта выше и ей казалось, что они складываются в слова, в целые предложения. Что-то из учебников, обрывки чьих-то разговоров и мыслей. Вдыхая и выдыхая, она ощущала, что пропускает через себя каждого, кто был на этой лестнице; пробегая или проходя медленно с чем-то тяжёлым, ругаясь на лифты, останавливаясь на лестнице, чтобы покурить или поплакать. Маша просачивалась в ступеньки, сливалась со зданием, из которого каждое утро так отчаянно сбегала в университет или на работу, что в целом различалось только номерами на дверях.
А теперь у тебя моя самокрутка,
И твое сердце в руках словно шкатулка
Смертельно охота спать. Пятна от сигарет заполняли всё Машино поле зрения чернотой. Тихий голос в наушниках только усиливал это странное чувство сонливости, преследовавшее её уже который месяц. Обычно выходило заставить себя встать и продолжить, но, видимо, накопившийся недосып в этот раз оказался сильнее. Сквозь дремоту она слышала только тихую песню.
Мы ходили по свету как два одиночества,
А сейчас раздельно быть как-то не хочется
Маше снился её Московский подъезд. Что и там лифт сломался, что она поднимается вверх, а лестница всё не заканчивается и не заканчивается. Номер этажа уже занимал всю стену, а она шла и шла вверх, совершенно не чувствуя усталости. И так легко было, что шла бы она так дальше, не дойди она до точки назначения.
А ещё, а ещё среди прочего
Моя жизнь без тебя как обочина
Без квартиры. Без её маленькой квартиры где-то далеко, где сейчас, наверное, не такая холодная зима и не так хочется чуть ускорить утреннюю дорогу вниз. Она так по ней скучает, безумно скучает каждый день жизни здесь. До кровати пройти несколько метров, упасть и уснуть на десять тысяч лет. Но кровать далеко, так безумно далеко. Маша идёт по всё удлиняющемуся коридору, пока не падает. Затем ползёт, пока сил совсем не остаётся и она не сворачивается клубочком на холодном полу, стараясь заснуть хоть так, в семистах километрах от кровати, что плюс минус сводится к бесконечности, если идти пешком. Может, в другой вселенной она даже пройдёт этот путь, даже не одна, но в этой она остановится, даже не начав даже. Остановится, чтобы встать и продолжить жить, пока не закончится срок её высылки в поганые болота.
Маша проснулась от собственного кашля и еле нащупала ингалятор, одновременно пытаясь осознать, где она. Жадно втянув лекарство и отдышавшись, она наконец смогла понять, что происходит, и её скрутило от стыда за себя. Судя по тому, что телефон разрядился, спала она часа четыре. Она вскочила, практически взлетела по лестнице на свой этаж и упала на кровать, задыхаясь от бега и надеясь, что никто её не видел спящей между четвёртым и третьим.
На следующий день Маша проснётся с температурой под сорок. Она еле доберется до больницы, получит бумажку, с трудом убедив не класть её в стационар, и следующую неделю проспит, иногда всё-таки заставляя себя встать и сварить хотя бы куриный бульон. А затем вернётся к учёбе и работе, в первую очередь к накопившимся за неделю долгам. До праздников месяц, всего лишь один жалкий месяц.
Дожить.