Грешницы.

Дождь начался внезапно, как это обычно бывает в конце октября — небо просто не выдержало тяжести серых туч и обрушило их на землю. Рюджин стояла под навесом у чёрного хода кухни, прижимаясь спиной к холодной кирпичной стене, и считала секунды до того момента, когда её хватятся.

Один. Два. Три.

Из открытого окна кухни пахло варёной капустой и дешёвым мылом. Тётушка Мин, дородная женщина с красными руками и вечно недовольным лицом, гремела кастрюлями. Рюджин знала этот звук — так она гремит, когда злится. А злилась она всегда после того, как приходил инспектор.

— Опять эта надоедливая девчонка сбежала, — донеслось из окна. — Вот увидишь, Ли, она закончит плохо. Все они заканчивают плохо.

Рюджин не стала слушать дальше. Она знала, что говорят о ней в детском доме. «Трудная», «неуправляемая», «дикая». Слова, которые взрослые бросали в неё, как камни в бродячую собаку. Она привыкла.

Девочка осторожно выглянула из-за угла. Двор был пуст — только лужи отражали серое небо, да старая яблоня роняла последние листья. Рюджин знала каждый закоулок этого места, каждую щель в заборе, каждую тропинку, ведущую прочь. Ей было четырнадцать, и она провела здесь восемь лет — достаточно, чтобы выучить все выходы.

Она перебежала двор, пригибаясь к земле, и нырнула в дыру под забором. Проволока оцарапала плечо, но Рюджин даже не поморщилась. Боль была старой знакомой, почти утешением. Боль означала, что ты ещё жив.

За забором начинался лес — не настоящий, а тот, что вырос на окраине города, где никто не строил домов. Берёзы и осины, кусты орешника, а посреди всего этого — поляна. Рюджин нашла её три года назад, в тот день, когда тётушка Мин впервые ударила её линейкой по ладоням за то, что она не вымыла полы достаточно быстро.

Поляна была её тайным местом. Её убежищем. Её единственным домом, там, где она могла хоть чуточку расслабиться.

И там рос дуб.

Огромный, старый, с корнями, вылезающими из земли, как пальцы великана. Рюджин любила этот дуб больше всего на свете. Она прислонялась к его шершавому стволу и представляла, что он обнимает её. Что он — её отец, или мать, или кто-то ещё, кто мог бы её любить.

Сегодня она добежала до поляны запыхавшись, с мокрыми от дождя волосами и грязными коленями. Дуб ждал её, как всегда. Рюджин опустилась на землю у его корней, прижалась спиной к коре и закрыла глаза.

— Я здесь, — прошептала она. — Я снова здесь.

Дождь стучал по листьям, и этот звук был похож на музыку. Рюджин представила, что она не в детском доме, не сирота, не «трудная девочка». Что она просто Рюджин — девочка, которая любит дубы и дождь и не хочет, чтобы её били и заставляли работать.

Она просидела так, наверное, час. Может, два. Время на поляне текло иначе — медленнее, мягче. Здесь не было тётушки Мин с её линейкой, не было инспектора с его вопросами, не было других детей, которые смеялись над ней за то, что она не умела улыбаться.

Здесь была только она и дуб.

Когда дождь стих, Рюджин открыла глаза. Небо всё ещё было серым, но сквозь тучи пробивался слабый свет. Она знала, что нужно возвращаться — если её хватятся, будет хуже. Тётушка Мин уже, наверное, заметила её отсутствие.

Но что-то держало её на месте. Какое-то странное чувство, будто сегодня должно случиться что-то важное. Будто дуб пытается ей что-то сказать.

Рюджин покачала головой, отгоняя глупые мысли. Она встала, отряхнула юбку и уже собиралась уходить, когда услышала это.

Шаги.

Лёгкие, осторожные шаги по мокрой листве. Кто-то шёл к поляне.

Рюджин замерла. Сюда никто не приходил. Это было её место, её тайна. Она спряталась за стволом дуба и стала ждать.

Шаги приближались. И вот из-за деревьев показалась фигура.

Девочка. Примерно её возраста, может, чуть младше. В длинном сером платье, которое было ей велико, с белым платком на голове. Она шла медленно, оглядываясь по сторонам, будто заблудилась.

Рюджин смотрела на неё, не дыша.

Девочка вышла на поляну и остановилась. Её глаза — большие, тёмные, как спелые плоды боярышника — расширились, когда она увидела дуб. Она подняла голову, рассматривая крону, и на её лице появилась улыбка. Такая светлая, такая чистая, что у Рюджин защемило в груди.

— Красиво, — прошептала девочка.

Рюджин не знала, что делать. Она привыкла быть одна. Она не умела разговаривать с людьми, не умела улыбаться в ответ. Но что-то в этой девочке — в её глазах, в её голосе, в том, как она смотрела на дуб — заставило Рюджин выйти из укрытия.

— Это мой дуб, — сказала она.

Девочка вздрогнула и обернулась. Их глаза встретились.

И в этот момент — Рюджин была уверена в этом до конца своей жизни — что-то изменилось. В воздухе, в свете, в самом мире. Будто кто-то открыл дверь, о существовании которой она не знала.

— Прости, — сказала девочка. — Я не знала. Я просто... я увидела свет и пошла за ним.

— Свет? — Рюджин нахмурилась. — Какой свет?

Девочка показала на небо. Сквозь тучи действительно пробивался луч солнца — тонкий, золотой, он падал прямо на поляну, на дуб, на них обеих.

— Я думала, это знак, — тихо сказала девочка. — Что мне нужно пойти туда.

Рюджин молчала. Она не верила в знаки. Она не верила ни во что, кроме боли и дождя и старого дуба. Но эта девочка... в ней было что-то, что заставляло верить.

— Как тебя зовут? — спросила Рюджин.

— Йеджи, — ответила девочка. — А тебя?

— Рюджин.

Йеджи улыбнулась снова, и Рюджин почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Она не знала, что это было. Она никогда раньше такого не чувствовала.

— Красивое имя, — сказала Йеджи.

— Твоё тоже.

Они стояли и смотрели друг на друга, и дождь снова начал накрапывать, и свет померк, и мир стал серым. Но Рюджин казалось, что внутри неё зажглось маленькое солнце.

— Ты откуда? — спросила она.

— Из монастыря, — Йеджи показала рукой куда-то на восток. — Там, за лесом. Я живу при церкви.

Рюджин знала это место. Она видела купола, когда лазила на крышу детского дома. Она никогда не подходила близко — монахини пугали её своими строгими лицами и длинными чёрными одеждами.

— Тебе не разрешают сюда ходить? — спросила Рюджин.

Йеджи опустила глаза.

— Мне не разрешают никуда ходить, — призналась она. — Но сегодня... сегодня я убежала. Сестра Анна будет злиться.

— Пусть злится, — сказала Рюджин с вызовом. — Ты же не их собственность.

Йеджи посмотрела на неё с удивлением. Будто Рюджин сказала что-то, о чём она никогда не задумывалась.

— А ты? — спросила Йеджи. — Ты откуда?

— Из детского дома, — Рюджин махнула рукой в другую сторону. — Там, за лесом.

— Тебе там плохо?

Рюджин хотела сказать «нет». Хотела соврать, как всегда врала взрослым. Но с Йеджи почему-то не получалось.

— Плохо, — сказала она просто. — Меня бьют.

Йеджи ахнула. Её глаза наполнились слезами — Рюджин видела это, и не понимала, почему эта девочка, которую она знает пять минут, плачет из-за неё.

— Мне жаль, — прошептала Йеджи.

— Не надо, — Рюджин отвернулась. — Я привыкла.

— К такому нельзя привыкнуть.

Рюджин не ответила. Она смотрела на дуб, на его корни, на мокрую землю. Она думала о том, что впервые в жизни кто-то сказал ей что-то правильное. Что-то, что она сама чувствовала, но не могла выразить.

— Я часто здесь бываю, — сказала она наконец. — Когда становится совсем невыносимо. Дуб... он как будто понимает.

Йеджи подошла ближе к дереву. Она положила ладонь на кору, и Рюджин показалось, что дуб вздрогнул.

— Да, — сказала Йеджи. — Понимает.

Они стояли рядом, обе касаясь дуба, и молчали. Дождь усилился, но им было всё равно. Здесь, на поляне, под защитой старого дерева, они были в безопасности.

— Мне нужно идти, — сказала наконец Йеджи. — Сестра Анна будет искать меня.

— Приходи ещё, — вырвалось у Рюджин. Она сама удивилась, как жалобно это прозвучало.

Йеджи посмотрела на неё, и в её глазах было что-то — что-то, от чего у Рюджин перехватило дыхание.

— Приду, — сказала Йеджи. — Завтра. После полудня.

— Я буду ждать.

Йеджи улыбнулась — последний раз, — и убежала. Её серое платье мелькнуло между деревьями и исчезло.

Рюджин осталась одна. Она прижалась лбом к коре дуба и закрыла глаза.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что привёл её сюда.

Дуб молчал. Но Рюджин казалось, что она слышит его ответ.