Грех третий. Гнев.

Гнев скапливался в кончиках пальцах, горел в прядях медных волос, черными змеями извивался по рукам и шее.

Тюя взревел, занося кулак и впечатывая его в каменную стену с такой силой, что та посыпалась крошкой. На костяшках остался красный след. Дыхание сбивалось, кровь прилила к лицу, но Повелитель Гравитации, объятый самым страшным выражением своей способности — порчей — не останавливался.

Алое свечение усилилось, а Накахара взмыл вверх, не совсем контролируя полет. Темные шары, около двух-трех метров в диаметре самостоятельно вырывались из запястий, врезаясь в землю и здания вокруг, сбивая кричащих от ужаса врагов.

Правда, враг, с которым Тюя сражается уже всю жизнь, находился слишком близко. От него не получалось избавиться, как бы не хотелось. И не было понятно — рвет и мечет Накахара или сам Арахабаки, пожирая и ломая все на своём пути.

Гнев Тюи можно было сравнить с лесным пожаром — появляется легко, как стоит лучам солнца упасть на забытый всеми кусочек стекла в лесной траве — а остановиться требует огромных усилий. Правда, не стоит путать с раздражением: Накахара мог вспылить из за несделанной подчиненным работы или глупого подкола кого то из напарников, но злиться по настоящему он не хотел.
Его пугали моменты, когда он терял контроль над ситуацией, понимая это слишком поздно. Когда некий инстинкт, рвущийся наружу и будто ломающий ребра, пытался завладеть его разумом. Его пугала кровавая пелена на глазах и свой собственный голос, который говорил ему лишь одно слово:

"Убей".

Вспышка боли пронеслась по всему телу, заставив Повелителя — коим он себя уже давно не считал — Гравитации согнуться пополам, рыча слово самому себе, не волнуясь, насколько громко или тихо это выйдет:

— Прочь! Прочь из моей головы.

От Арахабаки послышался только раскатистый смех.

— Я там навечно. И ты это прекрасно знаешь.