Грех первый. Гордыня.

— Отче наш, Иже еси на небесе́х.

Руки сплетены в жесте мольбы, но голос тих, а взгляд выражает насмешку. Достоевский смеется. Над собой и над богом.

— Да святится имя Твое, да прии́дет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси́ и на земли́.

Молитва помогает собраться с мыслями. Ветер усиливается, вихрем крутясь в пустых коридорах, разнося странные слова, будто бы исковерканные русские.

— Хлеб наш насущный да́ждь нам дне́сь, и оста́ви нам до́лги наша, якоже и мы оставляем должнико́м нашим.

Ни одной души вокруг. Брюнет чуть повышает голос, откидывая волосы. Если Бог и существует, то сейчас он смотрит с небес с укоризной. Фёдор разъединяет сплетенные в простом молитвенном жесте белые пальцы, скидывая плащ с плеч.

— И не введи нас во искушение, но изба́ви нас от лукавого.

Длань сжимается вокруг лезвия острого серебряного кинжала, делая глубокий разрез. Тихий свист сквозь зубы, следующая глубокая линия, делящая холодную белую ладонь на несколько частей.

— Яко Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков.

Он режет на ладони перевернутую пятиконечную звезду, пентаграмму. Кровь стекает на кисть руки, вниз, ближе к сгибу локтя.
Достоевский стоит в горделивой позе, воздев руки к небу, уже почти выкрикивая слова, но вновь переходя на шёпот при последнем.

— Аминь.