Гранат

«Иисус же возвел очи к небу и сказал: Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал Меня.

Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня.

Сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон.

И вышел умерший».

— Евангелие от Иоанна, глава 11

Листок без даты

Что-то точно изменилось во мне. Я чувствую эти изменения, как и совершенно точно чувствую внутри себя инородное тело, пока ещё совсем крохотное, но, кажется, совсем скоро оно станет необъятным. 

Теперь я принял решение вновь вести дневник, хоть и не жалую напрасного изливания чувств на бумагу. Сейчас это необходимо: записывать каждую мелочь, все мысли. Я должен понять, когда моё состояние станет фатальным; когда эта перемена, наконец, принесет гнилые плоды.

Взять хотя бы холод. Никак не пойму, почему мне стало так холодно и одиноко. Я сижу у костра, изредка протягиваю к нему ладони, и яркое пламя ГРЕЕТ и ОБЖИГАЕТ оболочку, но не способно добраться до глубины. Там льды и замерзшие кости дают начало лишней точке; она питается ими, разрушая меня. Паразит. Вот оно, самое близкое слово, которое может описать эту энергию или магию. 

Мне пока не страшно. Ещё нет. Есть внутри меня также стержень, не дающий так просто покориться паразиту. Я уверен, я справлюсь с этим. Выход обязательно найдется. Надо только…

Воскресенье, около семи

Сомнений больше нет: я приближаюсь к концу. Уверенность в этом пронзила меня в один миг, вошла смертельной стрелой в грудь, проломив ребра, когда я коснулся ногами пола. Ничего более со мной не происходило. Я не проснулся с этой мыслью, а именно что осознал ее, сидя на краю кровати, все еще завернутый в простыню. Вдруг посмотрел в распахнутое настежь окно на солнце, разбудившее меня, и трясущейся рукой схватился за дневник, о котором задумался в предыдущей записи.

Паразит, однако, избрал самую низменную и лживую сущность. Он затаился и не давал о себе знать, и я забыл о нем, пока его действия были настолько ничтожны и незначительны, что даже незаметны. Все это время я не ощущал ни резких приливов сонливости, ни терзаний, ни боли в груди. Сейчас это пышет полным цветом. Мне вновь ХОЛОДНО до жути в самые знойные и жаркие дни июля. Теплый свежий воздух, обдающий мое лицо, треплющий волосы, не может приблизиться к той черной отвратительной сути, как не смог и огонь. 

Ясно и другое: паразит вовсю грыз сталь во мне; она стала ржавой, отдала себя во власть коррозии. Я более не могу с этим сражаться в одиночку. Необходимо поговорить с Дилюком, рассказать ему правду. Между нами не должно быть лжи, даже тени скрытого. 

Полдень

Я нашел его около городских ворот, что было необычно (по воскресеньям он устраивает Чарльзу выходной и подменяет его), и это изменение отозвалось во мне странным чувством. Иррационально, неправильно — вот, что я подумал, когда увидел его, держащего в руке белесый одуванчик. 

Мы поздоровались так сухо, будто он не вызволял меня из развалин, почти задыхаясь от плача, когда беглый взгляд падал на мое израненное тело. Я не знал, как сказать ему о том, что разбитый кувшин возымел чуть более страшные последствия, нежели царапина на ладони. Шёл рядом в глубоком молчании и задумчивости, изображая деловитый вид, словно нам было по пути. Хотелось рассказать ему о моих волнениях как можно быстрее, но нечто ИЗНУТРИ сдерживало меня. Где-то посередине дороги, на развилке, он спросил, что меня гложет. Как неудачно мы остановились: я был на перепутье, на небе не было ни облачка, но мне казалось, что снова хлынул горький ливень и я не вижу дальше своей руки. 

Не помню, что ответил. Слова стремительно вылились из меня; слова о глубокой ПЕРЕМЕНЕ и о том, к чему она неминуемо приведёт.

Он попытался взять меня за руку, но я отшатнулся — я был заражён чумой своего паразита и не знал, может ли она сгубить Дилюка. Меньше всего на свете я хотел бы, чтобы он был связан той же безысходностью. Но моё движение оказалось продолжением игры паразита; мне стало больно, ведь Дилюк неверно истрактовал его. Он всё ещё подозревал меня в недоверии. 

Единственное, чему я теперь радуюсь, так это его помощи в поисках любой информации о моём паразите. 

Надо радоваться как можно чаще. Теперь жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на бессмысленные страхи.

Понедельник

НЕ ПОДДАВАТЬСЯ СТРАХУ

Вторник, шесть часов вечера

Мучаюсь ужасным предчувствием. Вчера не написал ничего дельного: был согбён страхом. Сдался. Сегодня встаю на бой снова. Для начала опишу симптомы, ставшие явными.

Моё лицо начало меняться. Нет, черты его все еще хорошо узнаваемы, но то, что меня беспокоит, постепенно вырывается из-под пластов кожи. Люди замечают почерневшие сосуды и капилляры. Некоторые ищут веский предлог, чтобы улизнуть, и я не корю их. Вдруг чума моего паразита заразна? Я взял отпуск у Джинн на неопределенный срок, больше не брожу где попало — заточил себя в доме. Не прощу себе, если кто-то еще будет страдать так, как я. Болезнь или проклятие — чем меньше рисков, тем лучше. 

На правой руке появляется что-то похожее на браслет. Пока совсем неразличимо. Не знаю.

Стал хуже спать, урывками, и то всего лишь несколько часов. Сначала маюсь бессонницей, а затем просыпаюсь среди глухой ночи и ещё долго не могу вновь заснуть. 

Вижу не то чтобы хуже, но иногда всё вокруг расплывается, дрожит или кружится. Теряю внимание к деталям. Может быть, от малого сна. 

Без бремени службы не понимаю, что делать. Хожу по комнате кругами, тренируюсь, изматываю себя хоть как-то, чтобы немного отвлечься. Пробовал читать книги, но быстро находил такое слово или предложение, которое как бы невзначай наводило меня на те мысли, от которых я пытался сбежать. 

Вчера заходил Дилюк. У него отчего-то присутствует способность угадывать то время, когда появляться совершенно не стоит. От отчаяния я перечитывал записи из детства и юношества, и он застал меня плачущим в беспомощности. И все же я был рад видеть его; я нахожу утешение рядом с ним.

Дилюк исследует мою болезнь, положив всего себя на это дело. Он не говорит мне, но я точно знаю, что поиски заняли всю его голову. Ценю каждую секунду, которую он использует против паразита.

Пытаюсь не терять надежды. Получается из рук вон плохо, будто паразит пустил свои корни в самое сокровенное, что у меня только осталось, пробрался в мои мысли. Не хочу признавать этого. Не хочу признавать, что скоро все будет кончено. 

Я еще не готов. 

Кладу в рот гранатовые ягоды (гостинец от Дилюка), и одна из них случайно пачкает листы багряным соком. Я вдруг нахожу в этом какую-то злую насмешку: пятно растеклось на «надежде». Понимаю: ведь я точно смотрю на мир сквозь красное стекло, за которым все не так, не принадлежит паразиту, и в том мире точно есть НАДЕЖДА и ЖИЗНЬ, но, быть может, они настолько алые, что просто сливаются цветом, и я не могу их разглядеть.

Я не должен отпускать их. Я должен сломать стекло.

Десять

Становится хуже. Это мрачное чувство не покидает меня, что бы я ни делал. Оно стоит позади меня неизвестной фигурой, расплывчатой дымкой, смеясь надо мной. Смех у нее жуткий, холодящий кожу.

ХОЛОД, ХОЛОД, ХОЛОД. Мне нет тепла. Готов сжечь руки в огне, сгореть, только вот не поможет. Внутри меня лед — не физический — пламя не в силах согреть его, только растопить, не оставив формы. 

Я…

Нет, верно. Я могу сломать стекло, но корень всех проблем кроется в пропасти, разделяющей меня и жизнь. Даже если раскрошить руки в кровь, ничего не выйдет. Все тщетно.

Недостаточно просто ПРИНЯТЬ это.

Надо подготовить себя.

Среда, полночь

Ты когда-то сказал мне: «если не знаешь о чём писать, то лучше начать с самого главного». Моё ГЛАВНОЕ определяется где-то между обыденными делами и знанием, ужасным знанием, — я вот-вот погибну. И, если скверна меня поглотит, я хочу, чтобы эти строки остались МНОЙ. Я не знаю, кем стану через день. Или два. Или месяц. Или через пару часов. Потому ты найдешь мой дневник, когда я пойму, что моему хрупкому телу больше не жить. Да, верно, ты обязательно его найдешь. Теперь, когда ты прорвался сквозь десятки страниц, навсегда запечатлевших жизнь, я расскажу тебе о ГЛАВНОМ.

Я встаю. Подхожу к стене, к округлому зеркалу в витой оправе. Ты когда-нибудь задумывался о том, каким наше лицо видят другие люди? Сейчас я думаю об этом неустанно, ежесекундно. Моё лицо изменилось. Бронзовая кожа побледнела, под её пластами движется неизведанное чёрное. Тёмные трещины испрещают щёки, лоб, нервно бегут к глазам. Глаза — это самое отвратительное, что во мне только есть. Я никогда не любил их; я ненавидел. Это грязное, стеклянное отличие МЕНЯ от ДРУГИХ. Чёрные кресты. Я всматриваюсь в них так долго, что ничего другого и не вижу, будто сам становлюсь похожим на них. В полутьме, если расставить руки широко в стороны, я точно напоминаю большой крест. Я — сплошная неудача, ходячий хаос, недоразумение, если можно так выразиться. 

Вдруг моё внимание привлекают руки. Чёрные кресты прикованы к ним, следят за каждым движением. Я думаю, что не сам сжимаю кулаки; что это нечто внутри меня сжимает их. Оно подносит ладони к зеркалу, медленно разжимает вновь, касается отражения. Я чувствую это прикосновение. Смотрю на палец. Он столь же некрасив: по мозолистой грубой коже ползёт паутина, будто тело разваливается по частям. Она почти не видна, но, стремясь выше, образует ореол тьмы на запястье. 

Я всматриваюсь в него так долго, что меня клонит в сон, где чёрные круги душат меня, где я прикован к чёрному кресту.

Половина шестого

Оставил записи о прошлой ночи. Рассвет за окном лишь немного снимает с меня её удушливую пелену. Я пребываю в хаосе из мыслей, тягучем наваждении. Думаю, что мне нужен БОГ. Мучительно долго думаю об этом. Меня берёт ужас. Я вновь потревожу старую гноящуюся рану, упомянув об этом: мне, наследнику Каэнри’ах, последней надежде, нельзя задумываться о таком, но вот уже четыре дня я разлагаюсь и тихонько кричу в подушку. Мне нужна ВЕРА, чтобы справиться с этим.

Не верю в то, что ты сможешь мне помочь. Не пойми меня неправильно: я ценю твои попытки найти излечение от проклятия, но больше не верю в это. Надежда, кажется, осталась только у тебя. 

Я позову тебя сегодня в Собор — одному мне идти страшно. Даже не знаю, чего боюсь. Кары Барбатоса за то, что осмелился осквернить собою это святое место? Что может быть страшнее того, что происходит со мной сейчас?

Возьму дневник. Думаю, отдать тебе его лично будет лучше всего. Наверное, это моя последняя запись. Береги себя.

Вечно твой, 

Кэйа».