Грабим корованы

Последние пару недель потоком идут новости о массовом принудительном изъятии и забое скота в разных регионах страны. Происходящее действительно шокирует. Цензурно писать об этом сложно. Этой задаче не помогают ни возможности к словообразованию матерных слов, которые предлагает русский язык, ни то, что вопрос "что делать?" очень не нравится российскому законодателю. Но чтобы понять происходящее, нужно задавать вопросы. Так давайте зададим все оставшиеся. 

Что? 

Происходящее достаточно широко обсуждают, поэтому ограничимся кратким пересказом событий. В Новосибирской области, а также ряде других регионов России объявили эпидемию пастереллеза среди крупного рогатого скота. Под этим предлогом местные власти ввели режим чрезвычайной ситуации и приступили к массовому изъятию и убою животных. Казалось бы, типичная история, грустная, но не уникальная. Прецеденты были. Например, массовые забои скота проводились при эпидемиях ящура в 2005 в Приморье и в 2016 во Владимирской области. Однако, детали удивляют.

Во-первых, сама болезнь. Пастереллез - не ящур. Он не предполагает убой скота как обязательную меру. И уж тем более, как первую применяемую. Он лечится и предполагает карантинные меры. Убой скота при нем возможен только если все прочие меры не сработали, и эпидемия вышла из-под контроля. Здесь же власти перешли к массовому забою сразу, даже не попытавшись решить проблему менее радикальными мерами. 

Со статусом эпидемии тоже не все так гладко. Вообще эпидемия объявляется не по произволу местных чиновников. Ее должен объявить Минсельхоз на основе клинических анализов. А значит должна быть реальная лаборатория, которая проводит клинические анализы и выпускает заключение. Именно оно служит обоснованием предпринимаемых мер. Однако предоставлять такие бумаги чиновники отказались. Они сослались на то, что все нужные документы у них якобы есть, но они засекречены грифом ДСП - только для служебного пользования. На каком основании такие документы не доступны широкой общественности? Власти не уточнили. И конечно же, потребовали верить им на слово. И мы верим - ведь мы этих чиновников не выбирали. А утверждали их люди избранные по ни разу не скомпрометированной процедуре. Их авторитет и статус народных избранников безусловно очевиден каждому. 

Удивительна и география болезни. Вспышка в Новосибирской области - допустим. Вспышка в Алтайском крае - тоже логично, это соседние регионы. Вспышка в пензенской области? При расстоянии между Новосибирском и Пензой в 2800 км? А теперь еще сообщают о вспышке в Ростовской области.  Это еще 900 дополнительных километров и от Новосибирска, и от Пензы. Нет никакой физической возможности, чтобы зараженные животные контактировали на таком расстоянии. Заражение через корма тоже маловероятно, так как мы говорим о куче мелких хозяйств, которые закупают корма самостоятельно, а не через централизованную закупку. 

Но даже при том, что вирус по официальным данным легко путешествует на тысячи километров, он проявляет удивительную избирательность. По соседству с фермерскими хозяйствами находятся территории крупных животноводческих фирм – например, Мираторга - но никаких карантинных мер и изъятия скота там не проводится. Оказывается, в нашей стране даже пастереллез можно подкупить. 

Зачем? 

Подобные противоречия породили кучу попыток объяснить, что происходит. Может власти и не объясняют своих мотивов, но их жертвам необходимо хотя бы рационализировать происходящее. В публичной среде появилось несколько теорий. Каждая из них объясняет одну странность, но вместе они парадоксальным образом дополняют друг друга, позволяя сложить общую картину.

Первая теория объясняет странный выбор диагноза. Пастереллез – не такая уж страшная болезнь, она не вызовет международной реакции. А значит, она может быть просто прикрытием для вспышки чего – то опасного, например ящура. Это смотрится тем более убедительно, что Китай на текущий момент объявил о вспышках ящура в Синьцзяне и Гансу. Таким образом, чиновники не объявляют о настоящем заболевании, потому что есть риск, что на экспорт животноводческой продукции из России наложат ограничения. Даже на произведенную в «здоровых» регионах. 

Слабое место в этой теории в том, что она не объясняет, почему тогда у Мираторга не изымают скот. Мы не сомневаемся в способности чиновников закрыть глаза на любое нарушение при наличии достаточного материального стимула, однако торговля зараженным мясом привела бы к пострадавшим потребителям. А так как продукт идет на экспорт, скандал может оказаться и международным. Замолчать его не получится, ниточка выведет обратно к виновным и полетят головы. Обычно чиновники не демонстрируют такой уровень авантюризма. По крайней мере, на местном уровне.

Но что, если власти заранее знают, какие животные заражены? Или хотя бы какие хозяйства? Есть другая теория, которая пытается объяснить странную географию вируса. Что может быть общего у коров из разных регионов, живущих в независимых хозяйствах, не связанных между собой ни физически, ни экономически? Вакцина. Ее поставляет государство. А оно на территории России одно - что у людей, что у коров.

Вакцинации от ящура действительно проводятся. Более того, есть свидетельства фермеров, что незадолго до начала карательных мероприятий, такую вакцинацию проводили. Также это согласуется с тем, что Путин подписал указ о реформировании системы изготовления вакцин. Если при изготовлении вакцины были допущены грубые нарушения, то именно она могла быть источником заражения. И тогда власти знают, кого заразили.

Эти две теории неплохо дополняют друг друга – в случае проблем в лаборатории с ящуром, власти не могут просто назвать виновных. Не потому, что за ними стоит серьезная крыша, а потому что иначе возникает риск торговых ограничений. 

Есть и третий вопрос – а случайна ли ошибка. Тут мы вступаем на почву чистой конспирологии. Будь у нас твердые доказательства выполнения государством заказа – разговор был бы другой. И с ними, и, увы, с нами. Однако вопрос о том, почему власти отбирают коров у мелких фермеров, но не у крупных холдингов – это главный, и уже политический вопрос.

Почему?

Любое государство имеет классовую природу. Прописная истина коммунистической теории. Но это не означает прямой, бескомпромиссной диктатуры определенного класса. В прошлом веке буржуазия получила жестокие уроки: если слишком сильно давить на народ, его терпение лопается. А аппарат насилия, чтобы держать народ в узде экономически не выгоден. Слишком дорог и только дорожает, так как спрос на него в условиях репрессий лишь растет. Гораздо выгоднее поддерживать определенный баланс: давить ровно настолько, насколько рабочий класс позволяет это делать. Таким образом, государственная политика является отражением баланса классовых сил.

Но в России этот баланс сложился весьма специфическим образом. После многих лет душного, застойного контроля культурой со стороны Советского союза, а также бандитской анархии 90 – ых, нулевые были глотком свежего воздуха. Государство, с одной стороны, обеспечивало порядок, так как он был нужен победившей фракции олигархата, чтобы грабилось спокойнее. С другой, оно не лезло к рядовым гражданам. Пока с гражданина нечего было взять, то есть пока он не перерастет даже статус мелкой буржуазии, он вообще мог делать вид, что государства не существует. 

Такая политика породила особый способ адаптации. Не борьбу, как в 90 – ые, а наоборот, аполитичность. Государство боролось только со своими врагами. А значит, главная задача гражданина, чтобы государство от него отстало – не попасть в их число. То есть не заниматься оппозиционной политикой, потому что «политика дело грязное». А в случае чего - поддерживать власть, чтобы показать, что мы тут свои.

И в условиях роста экономики, то есть в условиях нулевых, такая политика была взаимовыгодна. Власть набивала свои карманы за счет бесконечного потока нефтедолларов. Общество доедало крошки с барского стола, что в условиях пира времен нулевых, обеспечивало вполне сбалансированное питание. Но что происходит, когда экономика приходит к кризису? 

Это мы могли наблюдать все десятые годы. Постепенное ужесточение режима происходило одновременно с падением его экономических возможностей. Государство уже не могло обеспечить свои интересы, не вступая в противоречие с обществом. Но на тот момент российская буржуазия искала птицу счастья на внешних рынках, поэтому противоречие было во многом опосредованным. Ресурсы, которые были достойны лучшего применения тратились на внешнеполитические авантюры, а общество несло издержки. 

С одной стороны, это повышало градус народного недовольства. С другой – позволяло переводить его на внешнего врага. Для осуществления последней цели правительство даже могло устроить пиар-акцию в ответ на публичную демонстрацию лояльности. Государство из независимой сущности превращалось в торгового партнера. Оно готово было решить ваши проблемы, но требовало чего-то взамен, пока что не обременительного. На ту же идею работала и внутренняя борьба между чиновниками – недовольство чиновника более высокого уровня могло вызвать проблемы у чиновников рангом ниже. 

Но что происходит с такой системой, когда кризис углубляется до предела? Когда количество свободных ресурсов и внешнеполитические возможности резко сокращаются? Система обращается внутрь. Мы оказались в новых условиях, когда государство и общество с точки зрения первого перестали быть независимыми, самостоятельными игроками. Теперь прибыль государства и частных компаний, которые за ним стоят, во многом зависит от степени эксплуатации этого самого общества. Короче говоря, государство поступило как любой уважающий себя делец – поменяло общественный договор в одностороннем порядке.

Это мы можем видеть в каждой людоедской реформе за последние годы. У каждой есть конкретный интересант, чья прибыль повышается от ее проведения. Тут и предприятия получающие огромные госзаказы при сокращении социалки. И Газпром медиа, выигрывающее от блокировок. И поставщики ТСПУ, по информации некоторых СМИ, связанные с руководством силового аппарата. Банковское дело так вообще стало самым доходным бизнесом. 

И общество оказалось к этому не готовым. Когда мы видим обращения к властям от фермеров, у которых изымают скот, обещая взамен копеечные компенсации, не стоит удивляться тому, что они демонстрируют свою лояльность власти. Вместо классовой борьбы, они используют оптимальную стратегию уже прошедшего этапа. В результате они остались один на один с государством, вооруженные методом, который больше не работает.

Доколе?

Во многих интервью фермеров сквозила одна и та же мысль: «допустим, мы выйдем против них? И чем это закончится? Нас просто застрелят». Будем честны – в этом они плюс-минус правы. Они действительно оказались в одиночестве против мощного репрессивного аппарата. Полиция просто оттесняла жителей сел, забирала их скот, а они ничего не могли сделать. Даже угрозы самосожжением оказывались временной мерой.

Однако, государство – это не стихийное бедствие. Даже если сегодня ураган сорвал крышу соседа, а вас обошел стороной, то это не значит, что небо прояснится. Пока мы являемся их источником прибыли – мы всегда будем под их прицелом. Так может приложим усилия, чтобы, когда государство взялось за любого из нас, каждый бы не был в одиночестве?