Gotham.

Город никогда не спал. Готэм раскинулся под низкими, словно свинцовые веки, тучами — тяжёлый, больной зверь, у которого гноятся переулки и кровоточат кирпичные стены доходных домов. В эту ночь осенний ветер, похожий на шёпот умирающего, разносил над крышами одну и ту же новость: в Готэме снова убивают. Но самое страшное заключалось не в крови, а в почерке. Убийца оставлял после себя не просто трупы — он оставлял визитки, вырезанные из чужой легенды.

Первой пала графиня де Врис, старая собирательница египетских древностей, чей пентхаус напоминал усыпальницу фараона. Её нашли на полу среди осколков разбитой амфоры — тело, изогнутое в неестественной, почти балетной позе. На шее — три параллельные полосы, глубокие, как каньоны. Рядом валялись когтистые перчатки, покрытые засохшей эмалью. «Кошка, — прошептал на месте преступления детектив Гордон, и его голос звучал, как треск пересохшей древесины. — Но она же мертва. Три года как мертва».

Бэтмен, висящий вверх ногами в углу комнаты, словно молчаливый страж-нетопырь, не проронил ни слова. Он смотрел на когти. Они были слишком новыми, слишком театральными. Селина Кайл, Женщина-Кошка, всегда орудовала с ленивой грацией, превращая кражу в танец, а убийство… Селина никогда не убивала просто так. Для неё смерть была грубой мазней на картине, которую она предпочитала писать полутонами лжи и обольщения. «Это подделка, — наконец выдохнул он, и голос его, искажённый модулятором, прозвучал как скрежет ржавых шестерёнок. — Подделка под искусство».

Но дьявол, как известно, прячется в деталях. В ту же ночь город потряс второй удар. Взлетел на воздух частный музей восточного квартала. Сквозь завесу огня и дыма камеры наблюдения выхватили силуэт: гибкий, текучий, как ртуть. Женщина в кошачьей маске перепрыгнула с карниза на карниз, и в свете пламени её тень метнулась по стене, словно душа грешника, пытающаяся ускользнуть из чистилища. Том просмотрел запись семнадцать раз. Грация была той же. Тот же наклон головы, та же небрежность, с которой она отбилась от охраны. Неужели?

Вопрос жег его изнутри сильнее, чем кислота Джокера. Он провёл ночь в башне Уэйна, раз за разом прокручивая данные о краже. Селина инсценировала свою смерть три года назад. Он сам нашёл её «тело» — тогда оно показалось ему слишком лёгким, словно кокон, из которого выпорхнула бабочка. Он позволил ей уйти. Позволил исчезнуть в тумане, потому что знал: держать кошку в клетке — значит убить её суть. Но теперь она вернулась? Или это призрак, сотканный из его вины?

Он нашёл её не в Готэме. Бладхейвен был жалкой пародией на их общий город — грязный, сонный, лишённый архитектурной готики, которая придаёт Готэму величие могильной плиты. Она жила в районе доков, в квартирке, которая пахла кошачьей мятой и дешёвым джином. Когда дверь открылась, Том на мгновение забыл, как дышать. Селина стояла на пороге, закутанная в старый свитер. Её глаза — два осколка изумрудного стекла — сузились.

«Привет, мышонок. — Её голос звучал хрипло, как потёртый винил. — Ты принёс мне мышку или очередное разочарование?»

«Ты вернулась в Готэм. — Это не был вопрос. Брюс шагнул внутрь, заполнив собой всё пространство, как надвигающаяся гроза. — Вчера. За день до смерти графини».

Селина усмехнулась, но усмешка вышла кривой. Она машинально потянулась к своей руке, и Том заметил то, что она пыталась спрятать. Три свежих шрама. Не от когтей. От ожогов. Ткань на предплечье стянулась, образуя узор, похожий на клеймо. «Видишь ли, мальчик мой, — она взяла со стола початую бутылку, — быть мёртвой — это работа. Иногда приходится возвращаться на смену. Я украла флешку. У старого друга. Никого я не царапала».

«Тогда чьи это когти?» — спросил Каулитц , и в его голосе вдруг проступила усталость человека, который слишком долго носит броню вместо кожи.

***

Сделка была заключена в полночь на крыше заброшенной фабрики игрушек. Селина сидела на парапете, болтая ногами в рваных джинсах, похожая на заблудившегося воробья среди стаи коршунов. Том стоял за её спиной, тень среди теней.

«Правила простые, — начал он. — Я прикрываю тебя от полиции. Ты работаешь приманкой. Настоящий убийца копирует твой стиль. Он хочет, чтобы мы грызли друг друга».

«Звучит как свидание мечты, — Селина повернула голову, и лунный свет скользнул по её скулам. — Только ты забыл одну деталь, дорогой. Я ни за кем не бегаю. Я жду, когда добыча сама упадёт в лапы».

Но она согласилась. Они начали танец — опасный, как ходьба по лезвию бритвы, опущенному в соляную кислоту. Каулитц анализировал улики, превращая кабинет в паутину из нитей. Селина шаталась по блошиным рынкам и подпольным барам, где пахло потом и страхом. И там, в этой клоаке, она наткнулась на призрака из прошлого.

Манул. Её учитель. Когда-то он был худым, как жердь, парнем с золотыми зубами и пальцами, способными открыть любой замок за три удара сердца. Теперь он превратился в нечто иное. Бэтмен нашёл его логово под старой библиотекой — помещение, где стены были завешаны кошачьими масками, а на алтаре лежала разодранная форма полицейского.

«Он спятил, — прошептала Селина, глядя на мониторы, на которых транслировался вид из мэрии. — Он считает, что кошка должна убивать. Что я стала слабой, потому что…» Она запнулась, бросив взгляд на Брюса.

«Потому что я? — закончил он за неё. — Твоя привязанность ко мне — это, по его мнению, ошейник».

Манул действительно создал культ. Он не просто копировал почерк — он вживался в него, как паразит в тело хозяина. Его последователи, одетые в дешёвые копии костюма Женщины-Кошки, душили коллекционеров с жестокостью, которой у Селины никогда не было. Но сам Манул готовил главный номер: убить мэра в прямом эфире, подставив Селину. Доказательство? Её отпечатки, которые он хранил как реликвию, на золотом блюде.

«Нам нужно разделиться, — сказал парень, и голос его был твёрже стали. — Я беру логово. Ты защищаешь мэра».

«Нет. — Селина вдруг оказалась совсем близко, и он почувствовал запах грозы, который всегда сопровождал её. — Если мы разделимся, он победит. Он хочет, чтобы ты сомневался во мне. Хочет, чтобы ты выбрал между спасением Гордона и моей свободой».

«Тогда что ты предлагаешь?»

«Доверие, Том. — Её реплика повисла в воздухе, как выстрел в пустом зале. — Самое страшное, что ты можешь мне дать».

Она не успела договорить. С потолка, словно паук, сорвался Манул. Газ — жёлтый, липкий, с привкусом полыни и кошачьей мяты — заполнил комнату за секунду. Том Каулитц вдохнул. Лёгкие обожгло. Реальность начала плавиться, как восковая свеча у открытого окна.

Кошмар был идеальным. Он смотрел на Селину, но её лицо текло, менялось. Она сдирала с себя кожу, как старую перчатку, и из-под неё проступал оскал Джокера. Зелёные волосы, красные губы, растянутые в вечной улыбке агонии. «Видишь? — прошептал Манул, стоя где-то за гранью. — Видишь, кого ты любишь? Ты всегда знал, что кошка играет с тобой. Она просто ждала, когда ты подставишь горло».

Каулитц рухнул на колени, хватаясь за голову, которая превратилась в раскалённый чугунный котёл. Но в этом аду, в этом тумане безумия, он услышал другой звук. Крик. Не кошачий — человеческий. Селина прорвалась сквозь газ. Она двигалась не как вор, а как воин — прямо, жестоко, ломая Манулу пальцы, когда он пытался достать нож.

Взмах. Удар. Хруст, похожий на треск сухой ветки.

Манул рухнул на пол, изогнувшись буквой «р». Удар Селины пришёлся точно в позвоночник — парализующий, хирургичный, лишённый жалости, но не смертельный. Она стояла над ним, тяжело дыша, и слёзы смешивались с потом на её лице.

«Я не убиваю, — сказала она, глядя в глаза Бэтмену, который медленно приходил в себя. — Но это не значит, что я позволяю себя душить».

Бэтмен поднялся. Газ выветривался, уступая место запаху крови и победы. Он подошёл к Селине и, не говоря ни слова, накрыл её ладонь своей. Тяжёлая перчатка из кевлара сжала хрупкие пальцы. Сделка была выполнена. Мораль осталась загадкой, но правда — этой неуловимой, скользкой добычей — лежала теперь у их ног, связанная по рукам и ногам.

«Ты не монстр, — прошептал Том.

«Знаю, — ответила Селина, и впервые за три года её улыбка была настоящей. — Но для тебя, дорогой, я готова притвориться ещё разок».

А внизу выла сирена полиции. Город снова выжил. Но чёрный силуэт и изящная тень уже растворились в ночи, оставив после себя только клочья разорванной паутины лжи.