Государство – это они

Ни для кого не станет откровением мысль о том, что на протяжении большей части человеческой истории слово «демократия» было ругательным, а львиная доля политических учений была настроена радикально антидемократически. Реабилитация демократии и демократический поворот якобы начались с Американской и Французской революций. Однако то, что мы называем демократией сейчас, вряд ли бы вызвало отторжение у антидемократических мыслителей прошлого. Просто потому, что демократией это не является. 

Современное понимание представительной системы как демократической заложено, во многом, Джеймсом Мэдисоном, противопоставлявшим благородство нравов «избранной аристократии» хаосу народного собрания. Однако то, что понимали под демократией афиняне (а позже называли «демократическим элементом» системы смешанного правления республиканские мыслители) имеет мало общего с огромным объемом полномочий народного собрания, тем, что сейчас называют «прямой демократией».

Политическая практика Афин была связана с осуществлением власти преимущественно магистратами, а не народным собранием. Однако, на эти магистратуры граждан не выбирали, а назначали по жребию (при этом жеребьевка на определенную должность проводилась только среди тех, кто счел себя достойным и выставил кандидатуру на занятие должности). 

Это и составляло основу Афинской демократии. Жребий слеп и беспристрастен, а с учетом ограничений на повторное занятие магистратур – дает шансы на избрание для всех граждан. Именно в тождестве управляющих и управляемых, в равных шансах на получение власти любым гражданином афиняне видели суть свободы и сущность своей демократии. Аристотель писал, что главным отличием демократического строя от олигархического является занятие должностей по жребию, а не путем избрания. 

Разумеется, афиняне осознавали вероятность прихода к власти некомпетентного человека. Перед занятием должности проводилось освидетельствование, магистраты отчитывались о своей работе как во время срока, так и после него, а граждане имели право подвергнуть любого магистрата импичменту. Кроме того, власть последних была жестко ограничена и контролировалась судами и народным собранием. 

Кроме того, демократические элементы политического строя Афин были уравновешены и наличием магистратур, которые заполнялись посредством выборов. Идею о подобном «смешанном правлении», которое уравновесит демократический, аристократический и монархический элемент переняли впоследствии римляне. 

В этом уравновешении греческий писатель Полибий, живший в Риме во II веке до Рождества Христова, видел стабильность политической системы Вечного Города. Его точка зрения была не только принята самими римлянами (например, Цицероном), но и воспроизводилась в рассуждениях гражданских гуманистов Ренессанса (например, в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Николо Макиавелли). В римской политической системе жребий не играл большой роли, однако именно в нем римляне видели демократический элемент своего смешанного правления.

Роль жребия усилилась в средневековых городах-коммунах. В жеребьевке видели ту неподвластную человеческому влиянию беспристрастность, которая способна снизить накал фракционной борьбы. Жребий воспринимался как внешний и нейтральный механизм для формирования аппарата власти.

От итальянских гуманистов, Макиавелли и Гвиччардини, идеи жребия переходят в республиканскую Англию, где возникает множество проектов введения различных цензов, решающих проблему некомпетентности носителей власти (например, в список на жеребьевку для занятия определенной должности включаются только лица, чьи профессиональные занятия схожи со сферой компетенции той или иной магистратуры).

В XXI веке вопросы жребия сохраняют актуальность. Мы видим сегодня подъем популистских движений и кризис представительной демократии. Воспетая Мэдисоном «избираемая аристократия» превратилась в аристократию обычную, прослойку профессиональных политиков, блюдущих свой интерес, состоящий в сохранении текущего положения вещей.

Нам оставили право выбирать, но почти лишили права быть избранными, мы оцениваем программы власти, но сами этой властью не являемся. Для либеральной демократии народ – это в лучшем случае контролирующий элемент, тогда как суверенитетом фактически обладает сам институт государства, способный косметически реагировать на желания масс, но остающийся герметичным и закрытым для их политического участия. 

Права вместо свобод, выборы вместо демократии. «Демократический поворот», начавшийся в XVIII веке, принес нам жуткую, хотя и замаскированную, реакцию, стабильность которой кажется нерушимой. Теоретики представительства создали компромисс между демофобией элит и участием граждан. Вот только основан он на иллюзии, скрывающей то, что «народной власти» в либеральных демократиях сейчас не больше, чем в абсолютистских монархиях «старого режима». Вместо «государство – это я» сегодня мы имеем «государство – это они».