«Гости»

Из всего того невообразимого множества живых существ, обитающих в раскидистых землях Плейндейла: животных, птиц и рыб, эльфов, людей, терианов и иных — чье мнение касаемо блага становится первостепенным? Люди, подопечные эфира, воздвигают величественные башни, что рассекают облака своими острыми шпилями, отстраивают каменные монументы в честь того единственного бога, что они чтут, в честь своих героев. Они раскидали по своим городам стелы, развесили на каждый дом по флюгеру и крохотному оловянному колокольчику, дребезжащему под напором порывистого июльского ветра. И пусть их не отягощают данные тысячелетия назад обещания. Поскольку лишь человек отныне вершит правосудие, лишь человек делит землю. Он позабыл свои истоки, позабыл и о том, чем чревато братоубийство, даже если брат твой — обладатель длинных ушей или волчьего хвоста.

Ведь лес здесь — это не просто скопление деревьев, предки которых, в виде семян, были развеяны по голым долинам и обширным лугам на свой хаотичный лад. Покровитель леса и почвы легким аллюром ступал по этим землям в былые времена: задолго до войн и предательств, задолго до гордыни человека, что решил, будто мир принадлежит ему одному. Даже почва здесь пахнет по-особенному, словно пропитанная какой-то сладкой истомой. А многовековые дубы до сих пор откликаются на мотив сопровождавших Алтоса песен, точно в благодарность за милость кроличьего бога. Они, быть может, все так же помнят, что было сто, двести, пятьсот, тысячу лет назад. И все также хранят свое слово.

А эльфы — хранят свое.

Сон Шалфея прервался с каким-то беспокойным чувством. Он вскочил со своей постели и, прямо в льняной сорочке и не надевая обуви, вышел из дома по холодной траве, с которой еще не сошла предрассветная роса. Воздух был плотным и влажным: сырой запах почвы резал ноздри и горло, будто ментол, и от его свежести начинало пульсировать в висках. Шалфей поднял голову к небу — верхушки сосен и елей, острые, словно наточенные клинки, рассекали низкие тучи, давившие на землю. И казались хвои совсем уж дегтярными на фоне этих плоских стальных облаков.

Под порывами ветра качались деревья в каком-то траурном танце, покуда привычный бархатистый шелест превратился в неразборчивую какофонию рокочущих ветвей. Эта какофония походила на плач позабытого своими опекунами младенца.

Шалфей понял, что он больше не в состоянии разобрать шепот леса. Сердце у него упало в пяты. Он прикусил губу и бросился к дубу, что рос близ его дома — к величавому своему соратнику с массивными ветвями, подкошенными от времени. Эльф прислонил ухо к корням. Изо всех сил он старался разобрать причину нарастающей лесной смуты. Но голос каждого ростка до того отчаянно пытался пробиться сквозь нарастающий гомон, что речь его становилась неразличимой. Шалфей поднялся, стряхивая с туники прилипшую грязь.

Нет у него иного выбора, кроме как пойти в направлении шума и самому выведать о природе той суматохи. Эльф вернулся в свою хижину, дабы собрать весь необходимый походный инвентарь. Он не задерживался и не тушевался, поскольку неизвестно еще, был ли то пожар, потоп, или же обыкновенные жуки-короеды, вновь решившие полакомиться мнительными пихтами.

Он выдвинулся на северо-запад, когда уже рассвело. Свет и тепло, рассеиваясь сквозь облака и еле пробиваясь через ветви, совсем сходили на нет. Казалось, будто заря не желает передавать свой пост солнцу. Прохлада колола Шалфею кончики ушей и носа, заставляя того непроизвольно морщиться. Шел он долго. По пути он не мог не заметить бегущих в противоположную себе сторону фазанов, кроликов, барсуков, а также прочих довольно привычных обитателей леса. Те не обращали на эльфа никакого внимания, что, впрочем, мало его беспокоило. Ведь что для слабого существа может быть приоритетнее, чем обеспечение собственного выживания?

Шалфей нахмурился.

На встречу ему, обводя стволы своим могучим хвостом, полз исполинский змей, не меньше десяти аршинов в длину. Он двигался вяло, не поднимая очей. Видать, голодный. Его кожа в смоляной чешуе, обычно, надо полагать, лоснящаяся, казалась ныне сморщенной, какой-то истасканной, совсем сухой. Шалфей придавил полоза ботинком, стоило тому приблизился. Змей истошно зашипел в ответ на подобное нарушение своей телесной автономии, но, завидев Шалфея, моментально просветлел.

— Куда путь держишь, тварь пресмыкающаяся? Не водится в этих лесах гадюк да ужей. Тем более таких упитанных, — заговорил Шалфей первым.

— Ох-х-х, — с хрипением начал полоз, — полно тѣбѣ, батѣнька, издѣваться надъ старѣнькими. Совсѣмъ уж я плохъ сталъ. Загубили насъ жѣлѣзные волъ рогатые, раздуваютъ онi ноздрями хмарь зловонную. Свѣрчки рукотворные, на ногахъ нѣобъятныхъ, расплодились тутъ и тамъ — взглянуть вѣдь страшно. Выгнали насъ из кургановъ нашихъ: мѣня, да и всѣхъ моихъ сородичей-упырюшекъ. Вытравили, батѣнька, идти больше нѣкуда. Да и слабъ я сталъ вѣльми, закручинiлся, — он поник.

— Этому я верю, — твердо заключил Шалфей. Он с трудом мог разобрать, о чем поживший полоз ему лепечет. Шалфею, даже с учетом его внушительных лет, манера речи полоза казалась довольно архаичной, можно сказать, законсервированной. Особенно в купе с характерным змеиным шамканьем и явственным оканьем.

— И что жѣ, батѣнька? Поможѣшь царю подзѣмному? — обнажил он два острых клыка, скорее походившие на иглы внушительного размера, чем на привычные нам орудия пережевывания пищи. — Нѣбось отплатъ ждѣшь. Такъ будѣтъ, будѣтъ. Ушастики вы такiя… мх-эм… дѣловитые. Но до чаго ж прiгожи да чудотворнъ даръ ваши!

Шалфей молча покачал головой. Он сел на одно колено и протянул ладонь полозу. Тот немедля впился в предложенное ему яство, смакуя эльфийскую кровь, чуть не захлебываясь в ней от своей жадности. Шалфей стоически претерпевал боль, кривился, думая лишь о том, что зря не позавтракал. Лицо его значительно побледнело. Полоз вмиг приободрился:

— Вотъ спасибо, батѣнька, подсобилъ! Златъ тѣбѣ вѣнѣцъ, да добраго здоровья. Только вотъ, мх-эмъ, горьковата она у тѣбя малѣнько. Уж не наелся ли ты бѣлѣнъ? Иль можѣтъ ясѣнца? А-а…— осмотрел он Шалфея с ног до головы, — тѣпѣрь уж я сообразилъ: не лѣсныхъ тъ, батѣнька, кровѣй-то.

Шалфей, не в силах согнуть онемевшую руку, ответил ему с досадой:

— Ты не наглей, вурдалак подколодный. Не слыхал пословицу? Горькó хорошее лекарство.

— И то правда, — согласился полоз. — Тѣпѣрь, ушастикъ, я у тѣбя въ долгу буду.

— Пойд—… поползешь со мной обратно. Покажешь мне, где там эти ваши волы, сверчки да курганы растасканные. А то что-то мне не шибко верится в твои небылицы, — распорядился лесной эльф.

— Слово твое — законъ, батѣнька-съ, — лукаво прошипел змей. Извиваясь, направился он туда, откуда до этого полз. И блестел он ныне под солнцем, будто навощенный, эбонитовый, пока ступал за ним покровитель лесов.

<…>

Спустя какое-то время, прибыли они на опушку леса. Шалфею стало дурно от того, насколько деревья здесь обеспокоены. То, что он лицезрел недавно, не шло ни в какое сравнение с тем, как вопили здешние хвои, если это слово вообще применимо к деревьям.

Краем уха он уловил пронзительный скрежет и резкий, смолистый запах. Для человека он, вероятно, был бы сравним с железной кровяной отдушкой, тлеющей в воздухе. И, подобно крови, он вызывал у Шалфея самый настоящий утробный страх. Он не продолжал путь, будто остолбенев, не двигался с места. Лицо его побледнело и стало с трудом различимо с льняной рубахой.

Мимо его ног стремительно уползала еще дюжина-другая более мелких, угольных змеек, ужей и гадюк, ото всех из них страшно воняло смертью. Не мертвечиной — скорее, чем-то горьким и удушливым, возбуждающим на подкорке сознания мучительную тревогу, возможно, от предстоящей неизвестности.

Он понял, в чем дело, как только решился наконец выглянуть из-за толстых, покрытых лишаем стволов. Там, среди обрубков и пней, вразброс стояли металлические повозки, чадящие дымом, а с ними — механизмы с высокими канатами: они скрипели, пыхтели, неистово завывали и сдавливали всем своим весом сухую землю.

Люди, с суетою муравьиной колонии, носились вокруг этих необъятных стальных и деревянных исполинов, смахивали трудовой пот со лба и кричали что-то невнятное друг другу, в попытках среди всего этого индустриального скрежета и воя машин донести своему товарищу инструкции, как менее изнурительно стоит нарушать закон мироздания, кощунствовать на этой священной алтосовой земле. По двое они стояли у деревьев и порочили величие дубов и хвой, умерщвляя их самым изуверским из способов, даже не понимая масштаба своего преступления. Либо, что более вероятно, относясь к нему с совершенным безразличием и будничной беспечностью. Будто бы для людей кровопролитие было привычным, чем-то сродни заполнению отчетов, пересчете выручки по амбарной книге, выписке чеков.

Он невольно закрыл рот ладонью, дабы не обнаружить себя испуганным возгласом. На почерневшую траву летели мелкие опилки. Тяжелые стволы с раскатистым хрустом и треском сваливались вниз, и тут же оказывались схвачены клешнями и канатами, перетащены к остальным своим обрубленным сородичам, похоронены в братской могиле без права на последнюю волю.

Шалфей решил, что полоз не врал: так он, подобно тем древним людям, что сотворили разного рода суеверия, на своем языке объяснял происходящее, суть которого была для него неуловима.

Всякая жизнь, отнятая насильно, бродит по этим лесам, и не находит себе покоя. И пусть буйствуют неупокоенные души, но не со зла. Обладатели острых ушей протаптывают этим душам тропы к курганам и вязким болотам, где они и доживают свой долгий век. А сейчас их покой был нарушен. Не мудрено, что все эти ужи и гадюки, пресмыкающиеся твари, потесненные беспечностью и солипсизмом человека, поползли обратно в лес, закопошились в мягкой траве, забеспокоились, попрятались меж щелей трухлявых пней и под покровами пышных мхов. А что им еще остается?

Шалфей сжал руку в кулак.

— Ну что, батѣнька, — прервал его размышления полоз, — что дѣлать собираешься? Не пустишь же ты это дѣло на самотѣкъ, таго глядишь, онi тѣбѣ всѣ тутъ порѣжутъ да порубятъ, люди онi, понiмаешь, жадные, жадные. Всѣ им мало.

— Знаю, — сухо ответил Шалфей, — разберусь.

Он шагнул вперед, на лужайку, и подошел к человеку, который выглядел, как Шалфею казалось, наименее занято. То был поджарый лесник с косматой рыжей бородой, предположительно, их бригадир. Лицо его выдавало в нем человека рабочего — простого, как пять пенни. Он обладал крепким телосложением и такими глубокими сухими морщинами, какие обычно бывают у людей, что за жизнь, в сумме, отдыхали не больше недели. То и дело он кричал что-то неразборчивое своим товарищам, ругался и время от времени даже разочарованно плевал куда-то в сторону.

— Прошу прощения, — робко обратился Шалфей к нему, — не могли бы вы прекратить вырубку? Вы весь курган разворошили, и оттуда теперь полезла разного рода нежить.

Мужчина рассмеялся с глухим хрипом.

— Да-да, кхе, обязательно. Сейчас, только все за собой уберем, — сказал он, откашливаясь. — Что ты, ушастый, в самом деле. Будто бы мы тут от балды решили лес настрогать. Мы — народ подневольный. Что нам сказали, то мы и делаем. Остальное уже не наша забота. Что курган, что потоп, что смена власти, кхе…

— Ясно, — поник Шалфей, — и много вы еще собираетесь здесь рубить?

— Ой, и не спрашивай, перевертыш. Мы тут надолго. Недавно вон, правительству нашему приспичило кораблей новых наклепать на будущее. А лесопилок не хватает. Вот мы и рубим, где придется. Ничего, потерпите, подвинетесь. Прогресс… — он поднял палец к небу, — он такой.

Эльф крепко задумался.

— Но мы, конечно, можем и договориться. Скажи, ты золото колдовать умеешь? — весело спросил мужичок, кладя Шалфею на плечо свою руку. — Были бы средства, мы бы мигом куда-нибудь свистнули.

— Конечно, — соврал Шалфей, — наколдую вам хоть десять мешков, если вы незамедлительно тут все бросите. И перестанете кошмарить лесной народ.

— Тьфу ты, — отмахнулся тот, — так дело не пойдет. А ежели ты нас обманешь? Вот мы уйдем, а золота нам не прибавится. Знаем мы вашу породу. Иди-ка лучше, подобру-поздорову. А то и сам мачтой в скором времени станешь.

Шалфей попятился. Он сообразил, что любые дальнейшие попытки словесных уговоров будут тщетны, и удалился обратно в чащу. Он сел на замшелую корягу, и полоз медленно обвил его голень в своеобразной попытке согреть. Кончик его массивного хвоста зарокотал, подергиваясь. Шалфей склонил голову.

— Не кручинься, эльфушка. Найдѣтся способъ прогнать нѣдоброхота. Уж ты-то им покажѣшь. Такъ?

— Была бы здесь леди Артемизия, — начал он сердито, — весь лес бы уже погорел. А знаешь почему, ползучий? Потому что должно быть некое предостережение. Просто «прогнать» не получится. Вот и думай. — Шалфей постучал кулачком по черепушке полоза, в ответ получая характерный полый звук, будто там было пусто.

— Если для того, чтобы люди больше и не думали сюда лезть, придется обернуть лес золой, значит, так тому и быть, — решительно заключил Шалфей.

— З-зачемъ же золой?! — змей начал быстрее кружить вокруг ноги Шалфея, постепенно разматывая себя, словно он был мотком черной пряжи. — Развѣ же нѣтъ мѣнѣя гибѣльнаго способа нѣзваныхъ жильцовъ высѣлить?

— Возможно, — он погрузился глубоко в свои мысли, задрав голову к небу. Солнце, находившееся уже в зените, все еще было замуровано под толстым слоем свинцовых облаков. Верхушки длинных и острых хвой ощутимо поредели. Взволнованный шепот леса, казалось, сошел на нет, хотя и трудно сказать — было то смирение или изнеможение. Эти тысячелетние великаны сейчас размеренно качались под напором ветра, поглощая сопением листьев и треском могучих сухих ветвей весь скрежет и вой неотвратимого прогресса. — Они поймут, что это им не надо, — произнес наконец эльф.

И полоз вновь обвился вокруг Шалфея.

<…>

Шалфей шагал с невозмутимым выражением взад и вперед. Он высказывал аспиду свои соображения касаемо методов и инструментов выкуривания термитов-переростков, видимо, решивших, что у них есть неотчуждаемое право вторгаться на чужую территорию, ежели им внезапно приспичило полакомиться древесинкой. И, словно сосед, утомившийся наглостью ближнего, что ворует у него сладчайшие коричные булки — Шалфей намеревался теперь отравить аппетитное яство. Наперекор всем злостным посягателям на законы природы.

Эльф давал инструкции полозу, как правильно тому обвиться вокруг срубленного ствола, чтобы надломить его, заставить лопнуть, оставить испорченным. Ползучему все еще изрядно не доставало сил, отчего Шалфею пришлось повторно кормить голодного змея своей кровью: он щедро заливал ему прямо в пасть этот тусклый и водянистый эликсир, с трудом сохраняя теперь собственное равновесие. Полчища тоненьких ужей и гадюк поспешили присоединиться к благотворительному обеду, что, впрочем, хоть и приветствовалось, но фактически лишало Шалфея возможности самому как-либо участвовать в параде нежити.

Он смиренно сидел на все той же коряге и перевязывал руки лоскутом, оторванным от рубахи. Он закрыл глаза, пытаясь прислушаться к окружению. Треск древесины и скрежет пил по-прежнему сопровождал хлопотливый гул человеческих разговоров, криков и пререканий.

<…>

Настала гробовая тишина. Сам лес будто затих в каком-то немом выжидании. Шалфей широко распахнул глаза и спешно вернулся к самодельной лесосеке, где он увидел толпу рабочих, окружившую срубленные стволы.

— Да-а уж, — прервал молчание рыжий мужичок, с которым ранее вел беседу Шалфей. Стоило эльфу пригляделся получше, он сразу заметил — все до единого бревна лопнули, и теперь смотрели своей мякотью наружу, где-то даже обнажая плесень и гниль. Ее там, надо полагать, ранее не было. Он слабо сощурил глаза в тихом ликовании.

— Похоже, эту партию вам придется забраковать, — влез в их кучку Шалфей. — Кажется, я вам говорил, что тут нежить водится. Все ей неймется — дубы портит, хвою прожирает. Дерево везде тут такое, болезное. Идти вам стоит. Много вы тут не словите.

— Да, помнится, и я тебе говорил, ушастый, — отозвался косматый дровосек, — что народ мы подневольный. Где нам сказали рубить, там и рубим.

Шалфея это ошарашило.

— То есть вы продолжите работы?

— Получается, так.

— Даже после того, как все срубленное дерево стало гнилым и невзрачным?

— Эти тонкости пусть волнуют тех, кто сверху, — мужчина показал пальцем куда-то в небо, — а нам получку не за самоуправство платят. Понял? — он хлопнул своей тяжелой жилистой рукой по плечу Шалфея, чем заставил того непроизвольно вздрогнуть. Закусив губу, оный сдержанно кивнул, а после — удалился с очередным сокрушительным поражением.

Близилось к полднику. Тем временем, разного рода упырей в округе становилось все больше, многие из них истомились бесконечным ожиданием и решили двинуться в чащу леса, где им, в сущности, не место. Шалфей уж всерьез задумывался над инициированием некоего производственного происшествия. Да только вот ни стрел, ни сил у него на это не было. Полоз тихо посапывал меж массивных корней дуба, потому что, как известно, после плотного обеда всегда полагается поспать.

Эльф невольно задумывался: до чего поразительна человечья рабочая этика! Начальство, некое «сверху», словно древние драконы, давно уж вымершие в этих землях, сторожат свое злато, и человек возводит его в ранг бога. Как Алтос благословил свой остроухий народ много веков назад, так и наниматель благословляет наемного рабочего лишь жалкой фракцией от той суммы, что сам он получил от кого-то, надо полагать, еще выше. А тот, в свою очередь, от кого-то еще. Насколько же далеко простирается эта цепочка? И сколько на самом деле лишних рук находится между ними, «подневольными», и теми, кто «волю» имеет? Вряд ли первые смогут поведать. Потому, им давно уже безразлично, каков действительно результат их тяжелого, изнуряющего труда: приказ дан — и он будет исполнен, покуда у каждого из них есть потребность кормить себя и свои семьи. Между тем, потребность эта стократно превосходит заботу о материях отдаленных, абстрактных.

«За самоуправство нам не платят», — невольно всплывали слова мужика в памяти Шалфея. И едва ли эльф мог его винить в этой апатии по отношению к своему же ремеслу.

Лесной страж приблизился к полозу, дремлющему среди мхов и диких трав. Его, учитывая размер и цвет, легко было спутать с торчащим из-под земли корнем. Отличался он всего-навсего тем, что выглядел менее заросшим и бархатистым. Дуб, под сенью которого нежился змей, был широк и раскидист. Понадобилось бы Шалфеев пять, не меньше, чтобы обхватить весь его ствол. Этот ствол — очарователен в своей кривизне, той естественной непокорности, присущей любому возрастному существу, что испытало на своей шкуре множество тягот и лишений, житейских невзгод. Он бессознательно сравнил его с собою и со всеми, кого когда-либо знал. Строптивость великого дуба вызывала у него глубокое восхищение, поскольку сам он навряд ли мог похвастаться таким же упрямством и силой воли.

Шалфею стало так горько и досадно, что что-то настолько неподдельное в своей архаической красоте уже совсем скоро могут изранить топорами и пилами, а могучие корни его будут кровожаднейшим образом выдраны из земли. Не ради древесины, но ради очистки луга. На месте дуба тогда останется огромная прореха, бельмо на глазу, и не будет служить его крона боле домом птиц и белок, жучков и крохотных мышат.

Эльф упал тогда на колени, закрыв лицо ладонями. Он почувствовал, как по пальцам и локтям покатились крупные слезы. И падали они вниз, прямо на мох. Он и сам был не против прирасти насмерть к этому древу, подобно мху, только бы не видеть никогда, что делают люди с его домом. Ему показалось, будто он услышал еле уловимый шепот. Шалфей оторвал руки от лица, и поднял на дерево свои мокрые глаза.

— Ну же, маленький, полно слезы лить, — заговорил с ним дуб по-отцовски, — все образумится. Что же ты нос повесил? Али нет сил теперь драться? Ну и ну…

— Прошу, скажите, как мне помочь вам, — взмолился Шалфей, — я хочу помочь лесу, помочь нежити. — Он упал ниц, к корням, касаясь лбом мягкого мха и лишайников.

— А разве же ты не помог?

Земля за ним затряслась и задребезжала, корни начали двигаться в земле, заставляя тем самым полоза проснуться, а эльфа — отпрянуть назад.

Дуб тихо посмеялся протяжным и хриплым басом, и боле ничего не говорил, пока его корни протяженностью в много аршинов ворочали почву вокруг себя, образуя крупные ямы и ухабы. Они схватились за чужие корни, обвились вокруг них удавом, а после — двинулись к лесосеке. Не успел Шалфей вздохнуть от изумления, как этот могучий дуб создал широкий овраг, в который с пронзительным лязгом упали все человеческие приспособления и механизмы, все орудия убийства лесов, которыми они так дорожили. А вместе с ними туда упали и сами люди, охая и кряхтя от боли своих неожиданных ушибов.

Шалфей вытер слезы и вышел на образовавшийся склон.

— Уходите отсюда немедленно, — закричал он вглубь оврага, — вам никогда не будут здесь рады. И «верхам» своим передайте. Выращивайте свои деревья — их рубите. У людей нет права хозяйничать на эльфийских землях. Игра не стоит свеч!

<…>

Как только люди ушли, забрали с собой своих стальных сверчков и волов, Шалфей стал провожал нежить в свои родные курганы, и на душе у него было удивительно спокойно и легко. Теперь, когда границам леса ничто не угрожает, они возвращались в подземное царство, дабы и дальше коротать там свои нескончаемые вечера. Полоз, однако, не спешил на свой трон.

— Батѣнька, а не хочешь ли ты съ нами? До чаго ты благолѣпѣнъ и добръ, душа, была бы она у мѣня, прямо и поетъ. Будѣшь у насъ совѣтнiкомъ главнымъ, у праваго моаго плѣча, было бы оно у мѣня, воссядѣшь. Прiласкаемъ, накормимъ, пѣрiну постѣлѣмъ. Ну, какъ тѣбѣ?

Шалфей мягко рассмеялся.

— Нет, что ты. Рано мне еще. Я здесь нужен.

— Какъ знаешь. тѣбѣ уж мы всѣгда радъ, батѣнька. Заходи иной разъ, прiмѣмъ тѣбя какъ кровинушку нашу, драгоцѣннѣйшимъ гостѣмъ станѣшь.

И юркнул ползучий прямо в воротца. Эльф ему только и помахал вслед.

ЭПИЛОГ.

Шалфей возвращался домой, когда солнце садилось за горизонтом, роняя на небесном склоне остатки тепла. Дневная пелена из облаков уже рассеялась, поэтому легко было разглядеть первые звезды на еще светлом лазурном полотне. Земля охладела, и Шалфей понимал, что постепенно начинает зябнуть. Он увидел очертания своей хижины и значительно ускорил шаг.

Однако, как только он дотронулся до ручки, он почувствовал что-то неладное. Дверь была не заперта. Он вспомнил, что совершенно забыл закрыть дом на замок, и сердце его чуть дрогнуло. Он медленно отворил скрипучую дверь, и обнаружил там … Джузо, лежащего на половицах. Не иначе как в окружении купюр разного номинала. А над ним стоял Тимьян: в сердитой позе, со строгостью тюремного надзирателя в выражении лица.

— Что тут происходит? — спросил Шалфей.

— Да в общем-то, дорогой братец, ничего. Всего лишь господин полуэльф пытается склонить меня к несоблюдению моих прямых служебных обязанностей путем оказания разного рода нематериальных услуг, — с упреком, адресованным Джузо, ответил Тимьян.

— Каких-таких нематериальных услуг?! — негодовал подсудимый. Он мгновенно поднялся с пола и начал перекладывать деньги в кожаный дипломат. — Не слушай его, он нагло врет, не было ничего подобного. Даже в мыслях не было, — сетовал жулик.

Шалфей оказался в недоумении.

— Э-э, хорошо, — нерешительно отозвался хозяин дома, чувствуя себя потерянным в их личных распрях, — идите что ли, чая попейте. Только меня в это не втягивайте.

На том и закончился этот утомительный для Шалфея день.