Гоша. Возвращение

К вечеру подъем закончился, и мы оказались в седловине, в которой располагался буддийский монастырь, несколько домов и палаточный лагерь. Сил раскладывать палатки у нас не было, и мы напросились переночевать к местным. Ночью мне понадобилось выйти на улицу. Чтобы никого не будить, я двинулся в темноте наощупь и наступил кому-то на голову. Человек буркнул что-то, но не проснулся. На всякий случай я посветил на него фонариком. У спящего было лицо древнего человека, грязное и косматое, приплюснутый нос его был изуродован шрамом.

- Похоже, ты здесь самая последняя личность, - подумал я, и вышел на воздух. Или я сказал это вслух? Циничность и полная потеря толерантности и сочувствия всегда настигали меня на высоте свыше четырёх тысяч метров. Другим свойством такого мышления было ощущение легкой дереализации, восторга и желание кричать и подпрыгивать. 

Ковш большой медведицы сверкал надо мной и висел в перевернутом положении. Я попытался взять его. Вокруг меня на расстоянии вытянутой руки были горы. Небо было черным, а горы голубыми и мятыми, будто их скомкали из бумаги. Я прошелся по седловине. Ее покрыло снегом. Ближе к лесу спала лошадь. В одной из палаток горел светильник, и кого-то рвало. Внутри говорили по-французски. Я вернулся в дом и лег спать, но теперь Гоша вылез из своего спальника и направился к выходу. 

- Фонарик возьми, - сказал я.

- Нахуя? - сказал Гоша. 

- Там последняя личность поселка лежит, - сказал я, но Гоша не слушал. Раздался шум и Гошин вскрик: - Блядь, тут человек. Я ему, кажется, на лицо наступил! 

Ковш! – крикнул я, - Наверху. Ковш прямо рукой можно взять! 

Зачем ковш? Я так, - раздался с улицы Гошин голос. 

Утром снег в седловине растаял. Впереди был виден Эверест, и ветер сдувал с него облака, слева направо, будто приглаживал пучок седины. На поляне собрался народ, говорили по спутниковому телефону. Вскоре из долины поднялся вертолет с красным крестом на борту. Он сел на поляне, к нему поднесли человека из палатки и погрузили внутрь. Вертолет улетел. Вместе с монахами мы потянулись к монастырю. Вход в монастырь стерегли два снежных льва. Выпученные бело-изумрудные глаза изваяний смотрели на седловину и ползущий по склонам низенький лес. Внутри монастыря стоял собачий холод, но правила требовали разуваться перед входом. Прибежал мальчик с огромным чайником, и налил всем монахам дымящегося чаю. Потом вернулся со вторым чайником для гостей. Гошу служба не впечатлила, он лишь искренне сочувствовал местным мальчишкам, лишенным выбора иной карьеры и вынужденным выживать в холоде и бубнить мантры.

Два следующих дня мы шли по ровным вересковым склонам. Слева внизу тянулась долина с рекой, за рекой поднималась гора с серыми треугольными осыпями и белой, словно обструганной, как кончик карандаша, вершиной. Ветер со склонов приносил запах меда, а ветер из долины - запах льда. Запах льда был пугающим. Он вызывал ощущение полной чистоты, но чистоты космической и смертельной. Тропа привела нас к реке - мутному-белому ледяному потоку. Мы остановились передохнуть. Пониже нас стадо яков переходило реку вброд. Один из быков сорвался, и его стало сносить течением. Зачем-то я побежал к реке, где суетились погонщики, но потом остановился от нехватки воздуха и понимания, что никакого толку от меня в этой ситуации не будет. Родилось ощущение де жавю. «Да-да, вот оно - белый мохнатый бык кричит и борется с потоком, кричат погонщики. Я уже жил в этом моменте, я знаю, что будет дальше. А дальше…». Як сумел вырваться из потока, и вот он уже в хвосте каравана, что поднимается по склону, звеня бубенцами. Всё. Прошло. Теперь я снова не знаю, что будет дальше. 

В хижине с тусклым светом, растопленной буржуйкой и сидящими вокруг нее путешественниками мы с Гошей провели вечер, потом отправились спать. Вскоре из столовой стали доноситься громкие голоса и пение. Пели на русском. 

- Пойдемте, познакомимся с нашими, - сказал Гоша. 

- Не, Гоша, что-то я устал, - ответил я. 

- Та ладно, пойдемте, сами же говорили, мне надо с людьми разными общаться. Лечение же такое! - Гоша смеялся надо мной, а я не мог подняться из-за пульсирующей головной боли. 

Так я один пойду, - сказал Гоша и вышел из комнаты. Очень скоро он прибежал и стал силой поднимать меня с топчана. Гоша был навеселе, от него пахло спиртным. 

Это была группа из Уфы, лидера звали Руслан, а единственную в группе девушку звали Катя. Группа собиралась идти в сторону Тибета, поднявшись, насколько возможно, по перевалу Лхо-ла. До перевала оставалось еще три дня пути, а группа Руслана уже уменьшилась на двух человек. Один участник остался ниже, другого же горная болезнь скосила здесь, на пяти тысячах метров. Мне передали стаканчик с жидкостью. 

- Чистый медицинский спирт, - сказал разливающий, - Из дома везли. Отказ не принимаем!

Сидевший в торце стола Руслан заметил, что в горах у каждого своя программа и что не следует навязывать алкоголь тем, кто его не пьет. Между тем, все кроме нас с Гошей сделали по глотку спирта и принялись закусывать тушенкой прямо из жестяных банок. Руслан покраснел, потом отдышался и завел рассказ о том, как древне-тибетский просветленный поэт Миларепа преодолел перевал Лхо-ла в одиночку и без еды. - Его завалило снегом почти на самом верху, - Руслан говорил уверенно, как если бы сам шел рядом, - Так вышло, что на Миларепе не было зимней одежды, и тогда ему остался лишь один выход. Миларепа стал практиковать туммо, он вошел в состояние, в котором тело излучает тепло наподобие ядерного реактора, и растопил вокруг себя снег. В этом состоянии, питаясь энергией земли, он пробыл несколько дней. Он преодолел перевал и позже описал этот случай в стихотворении. Многие говорят, что это было не тут, а в окрестностях Аннапурны, но если внимательно изучить первоисточник…, - Руслан замолчал, лицо его побледнело. Покачиваясь, он встал из-за стола, постоял немного, снова сел и продолжил: - Вероятно, Миларепу спутали с его учителем Марпой, именно великий Марпа, ведущий линию кагью от самого Падмасамбхавы, обитал под Аннапурной, и его именем назвали…, - Руслан встал и быстро вышел из кухни. Нам с Гошей передали гитару и заставили что-нибудь спеть. Единственной песней, которую мы с Гошей знали оба, была «Надежда», и мы затянули: - Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома, - Петь было трудно, воздуха не хватало, и концовку мы совсем скомкали. Когда мы закончили, аплодисментов не было, лишь кто-то сказал подбадривающе: - Что ж, как смогли, так и спели. Дай-ка гитару.

Группа слаженно запела про «руку друга и вбитый крюк», потом про палатку, занесенную снегом и оборванный перед пропастью след. Мне показалось, что я вернулся в детство - недавно полетел в космос Гагарин, миру грозит ядерная война, на кухне над столом с запахом подгорелой манной каши висит карта мира, за окном светит весеннее солнце, а родители молоды и веселы. - Что это было? - думал я потом, укрывшись в спальнике, - Уже давно никто не берет с собой в горы тушенку в банках и спирт. Есть сублимированные продукты, которые весят в десять раз меньше и не занимают места. А эти песни… Нет, тут определенно что-то не так. Не иначе, это призраки из шестидесятых. Раз Гималаи подослали Гоше призрак Валентины, значит мне они тоже подослали призрак чего-то важного для меня. Но что важное я могу открыть для себя через этих людей? Не знаю. Хочу спать.

Мы пережили ту ночь, укрывшись с головами в спальные мешки, и вышли на тропу ближе к обеду. Русская группа вышла еще затемно, сквозь сон я слышал их топот и обрывки фраз. Через несколько километров нам встретились Катя и Руслан, которые медленно возвращались в поселок. Кате и без того было плохо уже несколько дней, а Руслан занемог после вчерашнего. Я поделился с ними пятью ампулами дексаметазона и упаковкой диамокса, после чего мы с Гошей отправились дальше. 

Мы шли на расстоянии метров тридцать друг от друга. Я видел, как Гоша останавливается, чтобы дождаться меня, и потом шагает дальше. Собственно, я давно уже видел не Гошу, а силуэт с ярко-зеленым пятном рюкзака. Полу-сон, полу-бред. Под ногами были камни, слюдяной песок и плоские заросли можжевельника. Кое-где белел снег. Чем выше мы поднимались, тем больше становилось снега и тем тяжелее было идти. Иногда подступала тошнота, но если я задумывался о ней, то возникала легкая паника: - Сдохну здесь. А как он меня потащит? А дома что скажут? От этих мыслей становилось еще трудней дышать, поэтому единственным спасением было не думать. Сначала получалось не думать несколько секунд, потом полминуты, потом минуту. А через какое-то время я заметил, что могу вообще не думать. Для этого надо было перестать смотреть по сторонам и сфокусироваться на одном - вот мысы моих ботинок, наступающие на камни и снег. Вот вдох и вот выдох. Потом в голову снова вползали мысли: - А сколько часов еще идти? А как там Гоша?, - и тут же с ними приходила паника, а силы испарялись. Значит, снова надо было не думать и не смотреть по сторонам, а смотреть на мысы ботинок. Тот день сохранился в моей памяти в виде нескольких повторяющихся кадров - я вижу то левый, то правый свой ботинок будто в подзорную трубу. Мыс ботинка отрывается от снега и делает шаг вперед. Теперь другой ботинок делает шаг. Вдох-выдох. В мире больше ничего нет. В мире есть лишь очень медленные шаги. 

Мы остановились в лодже перед перевалом. В баре была кока-кола в пластмассовых бутылках. Но она замерзла, и мы поставили свои бутылки перед буржуйкой. По-инерции заказали себе еду, но есть не смогли. Гоша толкнул меня в бок и показал на парня в оранжевом пуховике. Ему принесли спринг-ролл - подобие местного чебурека с овощами. Парень взял чебурек двумя пальцами, поднял его над тарелкой и держал так на весу какое-то время. Потом опустил в тарелку. Глаза его не отрывались от чебурека. Он снова поднял его за кончик, подержал высоко над тарелкой и снова опустил. Так повторялось несколько раз. Мы с Гошей через силу улыбнулись друг другу. Потом наше внимание привлек другой путешественник. В то время, как все тут сидели в пуховиках, этот был в шортах и флисовой кофте. - Пойду прогуляюсь, там дивный вид сейчас, - сказал парень. Раздались голоса, люди вяло советовали ему не выходить. Но парень вел себя так, будто дело было солнечным днем где-нибудь в Шамони. Он походил вокруг буржуйки, говоря сам с собой, а затем вышел наружу. Мы с Гошей пытались проследить за ним в окно, но сквозь падающий снег ничего не увидели. 

Странный мальчик

Днем мы чувствовали себя хорошо и даже совершили пару пробных восхождений на соседние горки. На душе было ровно, будто под дозой идеального, еще не созданного учеными транквилизатора. А вот ночами приходилось трудно. Постоянное чувство нехватки воздуха заставляло поворачиваться на бок в поисках выгодного положения, но уже сам переворот заставлял сердце биться чаще, так что удушье лишь усиливалось. Однажды утром я признался Гоше, что дальше идти не в силах, и что похоже нам придется возвращаться обратно. Гоша совершенно не расстроился этому сообщению. 

Через несколько дней мы с Гошей вернулись в поселок, где встретились когда-то с седовласой Валентиной. Мы оба были так измотаны переходом, что решили побездельничать в поселке два-три дня. Гоша сидел на широком подоконнике, пытаясь читать «Фауста» Гете, но больше смотрел в окно. Вершин не было видно из-за облаков, но пониже отчетливо виднелись замерзшие, прилипшие к горе, белые нити водопадов. Я расположился в кресле из скрипучих лоскутов ячьей кожи с ручкой и путевым блокнотом в руке. В столовую вошли двое. Гоша отложил Фауста, а я блокнот. Мы познакомились. Они были русские из Новой Зеландии. Отцу было лет сорок, сыну лет 10-12. Мы разговорились и сели обедать за общим столом. Мужчина сел напротив меня, а мальчик сел напротив Гоши. Беседа шла об особенностях австралийского английского. Потом речь зашла о музыке. Мальчик, поправляя очки, разъяснил, что почти не слушает классическую музыку, потому что воспринимает ее как эволюционно устаревшую, зажатую канонами религиозности и оттого не способную выразить в полной мере гамму нынешних человеческих переживаний. Гоша закашлялся и вышел на балкон покурить. 

- Мне нравится одна песня на английском, - сказал я мальчику, - Но боюсь, что я улавливаю не весь ее смысл из-за трудности перевода. Ты не мог бы перевести ее? 

- Конечно, - сказал мальчик, - Я попробую. 

Я включил песню. К этому времени Гоша уже вернулся с балкона и сидел напротив мальчика. Мальчик закончил слушать и сказал:

- Мне кажется, здесь говорится об одиночестве человека. Он не одинок буквально, вокруг него много людей. Возможно, открыл для себя более сложные планы бытия. Человек никому не может рассказать о своем опыте, потому что точно знает – его не поймут. Но он не аскет и не одержимый. Он любит людей и обычный мир. Ему хоть и грустно от одиночества, но он одновременно испытывает радость от этого. Это сложная радость, не такая банальная, как радость, когда съешь мороженое, - мальчик сделал паузу и посмотрел на Гошу, - Вы же согласны, Гоша, что есть радость более высокого уровня, чем радость от того, что съел вкусное мороженое?

- Угу, - сказал Гоша и покраснел. Мальчик продолжил: - Вас устроил мой перевод? Он добавил вам что-то новое к тому, что вы в нем искали? 

- Твой перевод подтвердил мои догадки, - сказал я, - Спасибо.

- Как вы считаете, Гоша? В песне важен смысл? – спросил мальчик. 

- Важен, конечно, - сказал Гоша. 

- А вы какую музыку слушаете? - спросил мальчик. 

После паузы буддийской осознанности Гоша сказал: - Я разную слушаю. 

Следующий день мы с Гошей бродили по окрестностям поселка. Поляна, на которой располагался лагерь тибетцев, пустовала. Мы поднялись к монастырю, потом зашли в музей альпинизма. Муляж изображал альпиниста 1950-х. На муляже были старые ржавые кошки, привязанные к ботинкам лентами из грубой ткани. Рюкзак был почему-то крошечного размера, хотя крепился к спине с помощью металлических трубок. Для натуральности муляж поставили на куски белого пенопласта, изображавшего снег. 

С холма, где располагался музей, были видны казармы военной части. Маленькие, не больше метра в высоту сосны на подходе к части были связаны между собой проволокой с висящими на ней пустыми консервными банками. Потом мы играли в бильярд. Потом хозяин бильярдной пригласил нас с Гошей в «Боб Марли Гарден», так он называл маленький участок за бильярдной, где росло несколько кустов конопли. Вечером мы снова сидели в квадратной столовой, окруженной балконом. Мальчик тут же подсел к нам, едва мы сели за стол. 

- Как дела, пацан? – спросил Гоша, - Чем занимался?

- Вчера перед сном прочитал одну книгу, взял вон там, - мальчик указал на полку с книгами, которые оставляют туристы.

- Интересная? – спросил Гоша.

- Довольно интересная.

- Всю прочитал?

- Да. А что здесь еще делать? Мы тут три дня уже, вот я каждый день по книжке и прочитываю.

- Ты за ночь книжку прочитываешь?

- Да. Надо же чем-то голову занять. А то будет пустая, - мальчик рассмеялся, последнюю фразу он произнес глядя Гоше в лицо, - Как у некоторых. 

Гоша поперхнулся, покраснел, сказал: - Извините, я сейчас, - и вышел на балкон. Он ходил по балкону, курил и иногда звонко хлопал ладонью о кулак. Позже уже перед сном он сидел на своем топчане и все повторял: - Ог-го! Бомба! Три книжки. За три дня. На английском. Ог-го. Откуда он такой взялся?

Гоша залез в спальник и продолжал бормотать: - А то голова будет пустая… Ог-го! Как у некоторых… Три книжки на английском… За три ночи…

Из-за облачности нам пришлось возвращаться в город на вертолете. Когда вертолет начинало раскачивать из стороны в сторону, мы снижались и тогда сквозь стеклянный пол кабины можно было рассмотреть узоры мха на медленно проплывающих под нами камнях. В Катманду сияло солнце. 

- Видите покрывала на стене? Туда и направо! – сказал я таксисту, и мы въехали в тихий, затененный деревьями переулок. После душа мы отправились в город, где почти сразу же встретили моих старых знакомых. Федор и Агата давно жили в Катманду, у них было свое турагентство. Федор выглядел необычно. Он смотрел рассеянно и улыбался, из носа у него текло, шнурки ботинок волочились по тротуару. Агата придерживала его за локоть и держалась чрезмерно прямо. Оба были пьяны. Мы с Гошей пригласили их в ресторан отметить встречу. Я рассказал про нашу с Гошей миссию.

- Нормально сходили? – спросил Федор. 

- Отлично, - сказал я.

- Видели там типов разных, - сказал Гоша.

- Каких типов? – спросил Федор.

- Посланцев из Шамбалы.

- А, этих. Этих там полно, - сказал Федор, - А мы вот тоже только что вернулись сегодня. Тело одного нашего спускали. По телеку видели, небось? Антошка Гусляков.

- Спустили? – спросил я.

- Спустили. Всю обратную дорогу бухали, - сказал Федор и надолго замолчал. Потом продолжил:

- Нашли Антона. Он в палатке был. Коврик весь кровью залил. Жалко коврик. Дорогой. Это я ему свой дал. Жалко коврик.

- Федор, - с упреком сказала Агата.

- Нельзя ему было ходить. У него же оказывается с легкими было не в порядке. Ему еще на 6000 плохо стало. И он сказал, чтобы все шли, а он дождется в палатке. Пока все на вершину сходили, у него артерия в легком разорвалась. Все в палатке кровью залил. Сам виноват Антошка. Потом думали, как нести. Поломали, положили в мешок, льда туда еще положили и потащили. 

- Что поломали? – не понял Гоша.

- Тело. А по-другому никак. Нести быстро нужно, чтобы не успел растаять. Успели, повезло. Внизу нас машина со льдом ждала. Льдом обложили и в город отвезли. В морге сейчас. Через неделю в Москву полетит. А вы куда теперь?

- Куда-нибудь, где река и джунгли. Расслабиться, - сказал я.

- А у нас тут праздник намечается, - сказал Федор, - На территории посольства закладывают православный храм. Батюшка из Москвы прилетел. Прилетел-то он давно, как раз когда вы прилетели, кулич привез. А теперь вот закладку храма будет освящать.

- Так вот что у него в коробке было! Мы в Дели вместе в транзите торчали. Забавный такой, - сказал я.

Федор с Агатой поднялись из-за стола. 

- Прощай, медитатор, - сказал Федор, обнимая Гошу, - Доктора этого левого больше не слушай. 

Я подумаю, - улыбнулся Гоша. 

Возвращение

Уже второй день я прихожу перед сумерками в это кафе у озера, что в двух шагах от нашего с Гошей отеля, и жду, когда стемнеет. Здесь я на пару минут попадаю в странное приятное состояние, которое хочется повторить, но невозможно описать. Сумерки сгущаются, и речь за соседним столиком становится громче. Говорят по-голландски и по-испански. Идет легкий дождик. Сквозь кафе проносится ветерок. Звякают бокалы, официант включает лампу на соседнем столе. Вот оно, поймал. Но длится это странно-приятное состояние недолго. Оно, как я заметил, зависит от освещения. 

Вот сумерки стали гуще. Раздался плеск весел и женский смех с озера. Дождь усилился. Состояние ушло. Я оборачиваюсь и смотрю на отель. Гоша сидит в сумерках на балконе и читает книгу. Сколько раз я говорил ему не читать с налобным фонариком. «Включи верхний свет, - говорю я, - и читай. Или отложи чтение до утра». Но это бесполезно. С тех пор как мы спустились с гор, он читает по несколько часов в день. Гоголь, «Вечера на хуторе близ Диканьки», Хемингуэй, «Снега Килиманджаро», Гай Давенпорт «Погребальный поезд Хайле Селассие». Утром у Гоши красные глаза, будто он выкурил килограмм травы.

 Вчера говорил по телефону с Людой, она купила Гоше новую спортивную машину, и пока держит это в секрете. Хочет отправить его со мной в еще одно путешествие, теперь уже в Перу. Машина будет аргументом, если Гоша откажется. Полагаю, Гоша обо всем догадывается, ведь он хорошо знает маму.

Все, что происходило с нами после возвращения с гор, было похоже на пребывание в тягучем прозрачном меду. Медленные мысли. Лень. Паузы в разговоре. Сощуренные на солнце глаза и улыбки без объяснения причин. Несколько дней в Катманду с неспешными завтраками на крыше отеля, потом такая же ленивая жизнь на озере, в середине которого отражается белоснежная статуя будды, текли сладковатым потоком и несли нас с Гошей, будто попавших в плен насекомых, к будущему, о котором лень думать. Ощущение медового потока прервалось, когда мы отправились в аэропорт. Я погрузил вещи в багажник такси и вспомнил, что почти два грамма героина остались за фотографией Махатмы Ганди между вторым и третьим этажом. Я догадывался, кто именно из уборщиц его найдет.

В Шереметьево мы с Гошей обнялись на прощанье, и он отправился на рейс до Краснодара. Некоторое время я следил за его бейсболкой, ожидая, когда она исчезнет. Среди людей, которые двигались к выходу, я заметил Руслана и остальных «шестидесятников». Потом в толпе проплыл, покачиваясь, странный черный чемодан, украшенный оранжевыми цветами. Я не сразу понял, что это гроб. - Антошка, - догадался я. Месяц я провел дома, привыкая к серо-зеленой гамме извечно тоскующей по самой себе русской жизни и ее одинаково прохладному воздуху. Потом позвонила Люда и сказала, что Гоша готов отправиться со мной в Перу. Я решил, что обязательно возьму с собой Библию, как это делали Франциско Писарро и другие конкистадоры. Разумеется, маленькую и легкую, в гибком переплете. И еще «Гамлета». И по просьбе Гоши, что-нибудь из психологии.