Горячее, чем мотор.
В те далекие, обжигающие времена, когда Формула-1 ещё дышала настоящим, рычащим огнём бензина и первобытной, дикой страсти, когда извилистые трассы были узкими, как смертоносные лезвия, а бешеные сердца пилотов бились ещё горячее, чем раскалённые моторы их болидов, — Михаэль Шумахер и Фернандо Алонсо кружили друг вокруг друга в опасном танце, словно два неумолимых магнита, притянутые невидимой, непреодолимой силой. Сезон 2005–2006 годов.
Серебристые и алые хищные машины, пронизывающий, ледяной дождь над Сильверстоуном и удушающая, плавящая жара в Монце.
И тайна, пылающая угольным жаром, которую никто не должен был узнать.
Михаэль стоял у затемнённого окна своего моторхоума в суетливом паддоке Монцы, рассеянно глядя, как угасающее вечернее солнце заливает нагретый асфальт тягучими оттенками запёкшейся крови и расплавленного червонного золота. Ему было уже за тридцать пять, но его жилистое, собранное тело всё ещё помнило каждую сокрушительную перегрузку, каждое головокружительное мгновение, когда ошеломляющая скорость в 300 км/ч сливалась в едином, бешеном ритме с глухим биением его напряжённого сердца. Он думал о Фернандо. О том, как дерзкий испанец смотрел на него после квалификации — не с ледяной ненавистью заклятого соперника, а с той самой пьянящей, опасной смесью восторженного восхищения и щемящей боли, которая превращала их ожесточённую вражду в нечто гораздо более тёмное, запретное и смертельно опасное.
Фернандо появился на пороге внезапно, как всегда — бесшумно и стремительно. Дверь моторхоума с тихим, пружинистым щелчком закрылась за ним, и воздух в душном помещении мгновенно стал гуще, тяжелее, пропитанный терпким потом и чем-то неуловимым. Он был моложе, голоднее, с этими бездонными, тёмными глазами, в которых всегда полыхал дерзкий, выжигающий вызов.
— Ты опять выиграл поул, Михаэль, — произнёс он по-английски с этим тягучим, обволакивающим испанским акцентом, но в его низком голосе не было привычной колючей язвительности. Только тихая, хрипловатая нежность, от которой по спине пробегали мурашки. — Как ты это делаешь? Каждый раз… словно эта опасная трасса принадлежит одному лишь тебе.
Шумахер медленно, почти лениво повернулся. Его холодные голубые глаза, для всех непроницаемые и ледяные, но при виде Алонсо заметно теплели. Он шагнул ближе, сокращая разделявшее их расстояние, и его тяжёлая рука сама, словно ведомая инстинктом, легла на плечо Фернандо — сильное, упругое, натянутое как струна от недавнего напряжения изнурительной гонки.
— Потому что я точно знаю, что ты будешь рядом. И эта мысль заставляет меня становиться лучше. Или хуже. Не могу решить, — выдохнул он в самое ухо соперника.
Их пересохшие губы встретились резко, почти болезненно, в слепой, жадной атаке. Поцелуй был вовсе не нежным — он был как дерзкий обгон на мокрой трассе: полный головокружительного риска, чистого адреналина и животного желания доказать друг другу, что ты всё ещё жив. Михаэль с силой прижал Фернандо к холодной стене, его сильные пальцы крепко запутались в густых, тёмных, как ночь, волосах испанца. Тот отвечал с той же неуёмной, сжигающей страстью, его жаркие, быстрые руки скользили по широкой спине немца, жадно впиваясь в ткань, словно он хотел навсегда оставить на коже следы, метки, чтобы весь этот холодный и суровый мир знал: этот человек — его.
Но мир не должен был узнать.
Ревность пришла позже, как это всегда бывает, — липкая, едкая, неотвратимая. На следующее хмурое утро, в холодном, стерильном гараже Ferrari, Михаэль краем глаза увидел, как Фернандо легко и непринуждённо смеётся с каким-то молодым инженером из Renault. Обычный, беззаботный, незначащий смех. Но для Шумахера это стало как тяжёлый удар по шлему на полной скорости, от которого звенит в висках. Он мгновенно вспомнил, как Алонсо смотрел на того парня — открыто, легко, без той мучительной, давящей тяжести, которую он вечно носил в своих тёмных глазах, глядя на самого Михаэля.
Вечером, после изнурительной гонки, где Фернандо упрямо финишировал вторым, а Михаэль победно первым, они тайно встретились в тихом, уединённом отеле на окраине.
— Ты ревнуешь? — насмешливо, но с хитринкой спросил Фернандо, неторопливо стягивая с себя тесный гоночный комбинезон. На его упругой груди всё ещё блестел мелкий, солёный пот, рельефные мускулы хищно перекатывались под слегка смуглой, влажной кожей. Он улыбнулся своей фирменной дерзкой, обжигающей улыбкой, от которой у Михаэля привычно перехватывало дыхание. — К обычному инженеру? Михаэль, ты серьёзно?.
Шумахер не ответил ни слова. Вместо этого он резко, собственнически толкнул Алонсо на мягкую кровать, навис сверху тяжёлой тенью, целуя его горячую шею, выступающие ключицы, каждый жаркий сантиметр влажной кожи, который, по его мнению, мог принадлежать только ему одному.
— Ты мой, — прошептал он хрипло, его мощный голос предательски дрожал от бурных эмоций, которые он редко позволял себе даже наедине. — На трассе ты пытаешься меня обогнать, в паддоке улыбаешься другим. А потом приходишь сюда и…
Фернандо внезапно перевернул их, оказавшись сверху. Его потемневшие глаза горели диким, яростным огнём.
— А ты? Ты думаешь, мне легко смотреть, как ты на подиуме обнимаешь свою идеальную семью? Как этот лицемерный мир восхищается великим, непобедимым Шумахером? Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Даже когда я ненавижу тебя лютой ненавистью за каждую твою победу.
Их любовь была точь-в-точь как их дуэль на пределе: яростная, до скрежета зубов, безумно красивая и разрушительная до самого основания. Они любили друг друга в коротких, судорожных перерывах между гонками, в тайных, выжженных солнцем встречах в Барселоне, когда Фернандо приезжал домой, а Михаэль якобы «тестировал» машину.
В Спа, под косым, пронизывающим дождём, когда они стояли под одним тесным зонтом, и влажные пальцы Фернандо тайком, украдкой касались горячей ладони Михаэля.
В Японии, где после потрясающей победы они провели целую ночь в тёмном номере, не включая свет, только прерывистое дыхание и хриплый, срывающийся шёпот.
Ревность росла не по дням, а по часам, стремительно, как набираемая скорость на прямой. Однажды, в душной Бразилии, Фернандо увидел, как Михаэль по-приятельски общается с каким-то молодым, симпатичным журналистом — тот смотрел на Шумахера с откровенным, льстивым восхищением в блестящих глазах. В тот же вечер Алонсо ворвался в номер, кипя от ярости, что разъедала изнутри .
— Ты позволяешь им смотреть на тебя так, будто ты бог! — кричал он, с силой толкая Михаэля к холодной стене. — А мне? Мне ты даёшь только жалкие обрывки. Ночью. В липкой темноте.
Михаэль резко схватил его за тонкие запястья, с силой притягивая к своему пылающему телу.
— Потому что если этот мир узнает, нас с тобой уничтожат. Спонсоры, команды, продажная пресса. Но ты… ты — единственный в этой пустоте, кто заставляет меня чувствовать, что я не просто машина. Не чёрствый «Красный Барон». Просто Михаэль. Который хочет тебя так отчаянно, что готов проиграть любую гонку, лишь бы ты улыбнулся.
Они занимались любовью яростно, словно пытались выместить друг на друге всю накопившуюся ревность, всю неразделённую, сжигающую страсть. Их разгорячённые тела сплетались в липком поту и низких, сдавленных стонах, сильные пальцы оставляли на коже багровые синяки, жадные губы — кровоточащие следы укусов. Фернандо шептал на родном испанском отрывистые, пламенные слова, которые Михаэль едва понимал, но чувствовал каждой нервной клеткой: «Te quiero», «Mío», «No me dejes». Михаэль отвечал по-немецки, тихо, почти благоговейно, как самую священную молитву: «Ich liebe dich», «Immer».
Утром они снова превращались в холодных, неприступных соперников. На стартовой решётке их стальные взгляды скрещивались — профессиональные, ледяные, ничего не выражающие. Но под тяжёлыми шлемами бушевал неистовый огонь. Каждый дерзкий обгон был безмолвным признанием в запретной любви. Каждый завоёванный поул — приступом дикой ревности. Когда Фернандо наконец выиграл свой чемпионский титул, Михаэль подошёл к нему на подиуме, пожал его ладонь дольше, чем положено, и прошептал так тихо, чтобы слышал лишь он один:
— Поздравляю, мой чемпион. Теперь моя очередь мучительно ревновать.
Годы спустя, когда их блестящие карьеры уже неумолимо клонились к тихому закату, они иногда встречались в звенящей тишине. Старые, ноющие раны, старые, славные победы, старая, выстраданная любовь. Михаэль смотрел на Фернандо — всё такого же красивого, гордого, упрямого до мозга костей — и глубоко понимал: их рискованная, запретная история была лучшей, самой головокружительной гонкой в его долгой жизни. Полной смертельного риска, бешеной скорости, горьких поражений и упоительных триумфов. Любовью, которую нельзя было показать осуждающему миру, но которую невозможно было забыть, как первый глоток свободного воздуха.