Горный цветок.

Вечер только начинался, а горы уже успевали охладеть. Тропинка под ногами была узкой, петляла между камнями, а внизу где-то плескала речка, ровно такой звук, который можно слушать минут десять, пока не станет неудобно молчать. Арин и Евфразия шли молча первое время, оба уставшие после тренировки: у него слегка болела плечо от отработки бросков, у неё — предплечье от выматывающих упражнений с потоком. Молча — потому что каждый из них думал, как будет вернее начать диалог, чтобы не показаться глупым.

Арин сделал вид, что поправляет лямку рюкзака, но постоянно ловился на том, что просто подсовывает руку туда, чтобы заметно поглядывать в её сторону. Он пытался выдавить из себя шутки, которые до конца не казались смешными даже ему самому, но всё равно держал их на устах — это было лучше, чем шагать с неловким молчанием. Евфразия, которая обычно держала лицо серьёзным, часто ставила ладонь у рта, чтобы подавить улыбку, и потом гордо отстраняла её, будто это вовсе не было смешно.

— Ты правда утверждаешь, что это был "танец с манекеном" и никак иначе? — спросила она, не поднимая глаз от тропы.

— Ну да, чисто техника. Манёвр с неожиданным исходом, — ответил он, делая вид, что говорит о сложной вещи. В голосе послышался неожиданно детский смешок. — И потом, манекены не наступают на ноги во время танца.

Она фыркнула. В ответ он наконец-то позволил себе по-настоящему рассмеяться, как всегда смешно и немного неловко, с лёгким покачиванием плеча, будто страшно было показать, что ему это приятно.

Когда они вышли на небольшой уступ, Евфразия прищурилась и ткнула пальцем вверх.

— Смотри, — сказала она тише. — Какой яркий...

Арин поднял голову. На самом краешке уступа, среди мха и маленьких трещин, одиноко цвёл ярко-синий цветок — такой, который цепляет взгляд сам по себе.

— Капризная красавица, — пробормотал он. — Как он там держится — загадка.

— Если честно, жалко, что его не сорвать, — тихо сказала Евфразия. В её голосе было лишь немного сожаления, скорее это были слова о том, что цветок был доказательством того, что жизнь может закрутиться где угодно.

Арин сделал шаг вперёд, и в нём сразу проснулся мальчиковый азарт. Желание показать девочке, в которую ты ещё и влюблён, что ты неимоверно крут и сможешь сделать то, что для неё кажется невозможным. Чтобы она поняла, что ты крутой, чтобы... Поцеловала? Ой, ну это уже далеко фантазия зашла!

— Высоко? — повторил он, будто это личный вызов. — Я могу.

— Ты можешь что угодно, — ответила она и тут же, как будто сдерживая смех, добавила: — А потом будешь ползать до следующей тренировки, изображая героя.

— Я уже в форме для героизма, — по-детски ответил он, не замечая, что у него на губах появилась нервная улыбка. — Смотри и учись.

Он полез. Первые движения шли легко — хват, подъём, будто мышцы помнили уже сотни таких подъёмов. Но мох был мокрый, и чем выше он забирался, тем заметнее становилось, что каждая опора требует больше силы и больше внимания, а голова начинает кружиться от напряжения и от вечера. Он чувствовал, как пальцы соскальзывают, как подошва проскакивает на камне, и где-то внутри вспыхивало ужасное слово: "упаду".

— Может, остановишься, — сказала Евфразия, громче, чем было нужно. Она стояла внизу, руки сложены на груди, но её плечи дрожали — от холодного ветра или от волнения, он не знал. — Просто слезь, Арин. Сейчас дождь, мох... Я не хочу потом кормить тебя с ложечки.

— Я почти, — выдохнул он, и это было честно — почти. Почти достал. Ему осталось вытянуть руку, дотянуться — и цветок будет в ладони. Всё казалось таким простым, пока одна нога не соскользнула.

Падение было коротким, но в эти секунды Арин чувствовал, что воздух разрезается и всё вокруг становится замедленным. Он закрыл глаза, и в этот момент Евфразия уже шла в действие. Она не думала длинными словами — её ладони сложились, ветер откликнулся. Порыв поднял его так мягко, что сначала он даже не понял — падение остановилось, а он плавно опустился на траву, не более чем на пару метров от места, где стояла она.

Арин сел, глаза широко открыты, сердце бешено стучало. Он пытался собраться — и вдруг обнаружил, что держит в руке цветок. Как он его достал — не помнил. Были остатки паники, благодарности за спасение и того самого детского хвастовства, которое никак не убрать.

— Ты в порядке? — спросила Евфразия, подбегая к нему. В её голосе было столько же испуга, сколько и раздражения: сочетание, знакомое каждому, кто вдруг стал отвечать за чью-то безопасность.

— Я... да, — Ответил Арин. — Я жив. Цветок при мне. Победа.

Она прижала ладонь ко рту, пытаясь не рассмеяться и не заплакать одновременно. Заметно покраснели щёки, глаза чуть блестели. Когда она взяла цветок у него из руки, их пальцы на долю секунды столкнулись — простое касание, но для них это был как удар тока. Оба отдёрнули взгляд и неловко улыбнулись.

— Ну и супермен ты у нас, — буркнула она, но уже мягко. — Иди сюда, я проверю, не поранился ли.

Он позволил ей помочь себе встать; её ладонь на его локте была твёрдой и тёплой, так, как быть должна была у хорошего друга. Он почувствовал, что её пальцы задержались чуть дольше, и это снова заставило его улыбнуться как дурака.

— Ты знаешь, — сказал Арин, засунув руки в карманы, — я думал, что цветы зря так высоко растут. Теперь понимаю: это небольшая проверка на тупость и смелость.

— Провал на экзамене у тебя — если бы не я, — ответила она, достав из кармана пластырь с динозаврами. — Держи, на всякий… Что есть, уж прости. И больше не лезь за растениями ради своей репутации.

— Ладно-ладно, — он взял пластырь, смутившись и притворно поклонился. — В следующий раз принесу тебе букет с ближайшего кустика.

Она рассмеялась — настоящий смех, который прогнал остатки напряжения. Затем, делая вид, что это случайно, положила цветок в свои волосы. Это выглядело нелепо и в то же время вдруг очень прекрасно: синие лепестки у виска. Он хотел сказать что-то слишком живописное и стихотворное, но извлёк только:

— Сидит на тебе неплохо.

— Приму за комплимент, — ответила она, а улыбка не сходила с лица. — Пойдём, передохнём у речки. Я притащу воды, и, может быть, даже конфет — если ты принесёшь что-нибудь в обмен.

— Договорились, — кивнул он с улыбкой и смущённо добавил. — Принесу твоего любимого печенья и сока.

Они пошли дальше, почти бок о бок. Тропинка вела вниз, и вечер наполнялся тихими разговорами: о том, кто из них смешнее упал на тренировке, о какой-то мелочи, о том, какие странные блюда готовит Вайлдфаер…