Горькая правда.

— Я помню. Всё помню. Тот вечер. Всё, что было.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как мокрое одеяло. Майк стоял посреди комнаты, и мир вокруг него перестал существовать. Исчезли стены, исчез даже запах старого дерева и чистого белья. Остался только Уилл — его заплаканные глаза, его дрожащие руки, его голос, который только что разрушил всё, что Майк построил за неделю.

— Ты... — Майк не мог договорить. Голос срывался. — Ты помнишь?

Уилл кивнул. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но он даже не пытался их вытереть.

— Всё, — повторил он. — Каждое слово. Каждое прикосновение. Как ты лежал рядом. Как я держал тебя за руку. Как мы целовались. Я помню, как пах твой спальник.

Майк почувствовал, как земля уходит из-под ног. Голова закружилась, и он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Пальцы впились в дерево так сильно, что побелели костяшки.

— Ты помнишь, — повторил он. Теперь это звучало не как вопрос, а как приговор. — Ты помнил всё это время. Всю неделю. Ты знал, что я страдаю. Знал, что я не сплю, не ем, не могу смотреть в окно, потому что вижу твоё лицо. Знал, что каждое утро я включаю рацию и надеюсь услышать что-то, а слышу только сухие отчёты. Ты знал всё это — и молчал.

Голос Майка дрожал. Он не узнавал себя — никогда он не был таким громким, таким хриплым, таким сломанным. Слова вырывались наружу помимо воли, как вода из прорванной плотины.

— Ты врал мне. Ты сидел и смотрел, как я разваливаюсь на части, и ничего не говорил. Ты делал вид, что ничего не было. Ты позволил мне думать, что я для тебя — пустое место. Что я был просто пьяной ошибкой, которую ты хотел забыть. Что я не значу для тебя ровно ничего.

Майк сделал шаг назад. К двери. Или просто подальше от Уилла, от его заплаканных глаз, от правды, которая жгла, как открытый огонь.

— Я думал, что схожу с ума, — сказал он, и голос его сорвался на шёпот, полный горечи. — Я сидел на этой чёртовой вышке и перебирал в голове каждую секунду того вечера. Тысячу раз. Я думал: может, я всё придумал? Может, виски был слишком крепким? Может, я просто хотел, чтобы ты меня поцеловал, и моя голова додумала остальное? Я убеждал себя, что ты ничего не помнишь. Что это было просто пьяное тепло, что утром ты проснулся, и для тебя ничего не изменилось. А для меня — изменилось всё.

Он замолчал на секунду. В груди бушевало что-то огромное, тёмное, что он пытался сдерживать всю неделю. Теперь оно рвалось наружу, как зверь, которого слишком долго держали в клетке.

— Знаешь, что самое страшное? — сказал Майк, глядя на Уилла в упор. — Я начал ненавидеть себя. За то, что позволил себе поверить. За то, что подумал, будто могу быть кому-то нужен. За то, что на секунду решил, что я не просто коллега, не просто голос из рации. Что я — человек, которого можно хотеть. Которого можно обнимать. Которого можно целовать.

Уилл сделал шаг к Майку. Но тот отступил ещё на шаг, врезавшись спиной в стену. Плечи сжались, руки дрожали. Он выглядел как загнанный зверь — готовый то ли напасть, то ли сдаться.

— Не подходи, — сказал Майк. Голос был глухим, почти злым. — Не подходи ко мне, если собрался снова врать. Если сейчас ты скажешь: «Майк, это было ошибкой», — я не знаю, что я сделаю. Я не знаю, как переживу это снова.

Уилл остановился. Остался стоять на середине комнаты — между кроватями, между ними, между правдой и ложью. Слёзы на его щеках высохли, но глаза всё ещё были красными и влажными.

— Я не собираюсь говорить, что это была ошибка, — сказал он тихо. — Это не было ошибкой.

Майк горько усмехнулся. В его смехе не было веселья — только боль и отчаяние.

— Тогда что? Что это было, Уилл? Если не ошибка, то что? Ради чего ты врал мне всю неделю? Ради чего ты делал вид, что ничего не помнишь? Ради моего блага?

Уилл молчал. Но в его молчании было что-то новое — не уклонение, не трусость, а что-то похожее на собирание сил.

— Да, — сказал он наконец. — Ради твоего блага.

Майк замер.

— Какого блага? — спросил он. Голос его стал тихим. Слишком тихим для того, что бушевало внутри. — Какого, блять, блага?

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, но не полностью. Внутри всё горело — обида, гнев, тоска, непонимание. Какой-то клубок, который он не мог распутать.

— Ты говоришь, что врал ради меня, — сказал Майк, и в голосе его слышалась дрожь. — Но ты даже не спросил, что мне нужно. Ты не спросил, хочу ли я, чтобы ты врал. Ты не спросил, что я чувствую. Ты просто решил за меня. Решил, что так будет лучше. Решил, что я не выдержу правды. Что я слишком слабый, чтобы услышать её и остаться.

Уилл сделал ещё один шаг. Медленный, почти робкий.

— Майк, я не думал, что ты слабый. Я боялся.

— Боялся чего?

— Боялся, что я тебе не нужен. Что ты проснёшься утром, посмотришь на меня и поймёшь, что это была ошибка. Что ты пожалеешь. Что ты захочешь, чтобы я ушёл и никогда не вспоминал о том, что было.

Майк смотрел на Уилла. На его красные глаза, на его дрожащий подбородок, на руки, которые он сжимал в замок. 

— Ты боялся, что я пожалею? — переспросил Майк. Голос его сорвался на хрип. — Я? Пожалею? Ты серьёзно?

Он провёл рукой по лицу — волосы мокрые от душа, кожа горячая, глаза сухие, но внутри всё кричало.

— Ты думал, я пожалею о том, что ты меня поцеловал? О том, что ты держал меня за руку? О том, что ты сказал, что никогда не был так уверен ни в чём? Ты думал, что я мог пожалеть о единственном человеке, который заставил меня почувствовать себя живым?

Майк замолчал. Слова застревали в горле, как камни.

— Я не жалел ни секунды, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Я жалел только о том, что ты ушёл. И о том, что наутро ты ничего не помнил. Я жалел, что я для тебя — просто коллега. Просто голос в рации. Просто «Синий». 

Уилл стоял неподвижно. Его руки дрожали. Губы приоткрылись, как будто он хотел что-то сказать, но слова не находились.

— Майк, — выдохнул он наконец. — Ты не просто коллега. Ты никогда не был просто коллегой. С того самого дня, как мы встретились, ты стал для меня кем-то другим. И я врал тебе не потому, что хотел сделать больно. А потому, что боялся сделать больнее. Боялся, что если я скажу правду, ты не захочешь больше меня видеть.

Майк усмехнулся. Горько, криво, так что уголки губ дрогнули.

— Я хочу тебя видеть, — сказал он. — Я хочу тебя видеть каждую секунду каждого дня. Я хочу слышать твой голос не по рации, а рядом. Я хочу знать, что ты здесь. Что ты не уйдёшь. Что я не останусь один. Ты спрашиваешь, боялся ли я? Я боялся, что я для тебя пустое место. Что я не значу ничего. Что я ошибся, когда подумал, что ты — тот, кто может меня понять.

Уилл шагнул вперёд. Теперь между ними оставался только один шаг. Майк чувствовал его дыхание, его тепло, его запах — тот самый, который преследовал его всю неделю.

— Ты не ошибся, — сказал Уилл. — Я здесь. Я всегда был здесь. Я просто не знал, как подойти к тебе.

Майк смотрел в зелёные глаза. Смотрел и не мог понять — верить или нет. Слишком много лжи было между ними. Слишком много молчания, которое можно было заполнить словами, но они выбирали тишину.

— Я не знаю, что теперь делать, — сказал Майк. Голос его дрожал. — Ты врал мне всю неделю. Я страдал. Я ненавидел себя. А ты знал, что я страдаю, и молчал. Как я могу тебе верить после этого?

Уилл взял его за руку. Пальцы его были тёплыми. Майк не отдёрнул руку. Не мог. Слишком хотел этого прикосновения.

— Ты можешь не верить мне, — сказал Уилл. — Ты можешь злиться. Можешь кричать на меня. Можешь уйти. Но если ты уйдёшь, я буду ждать. Я буду ждать столько, сколько нужно. Потому что ты не пустое место. Ты — человек, который сделал меня счастливым на одну ночь. И я хочу, чтобы мы попробовали снова. Без лжи. Без страха.

Майк молчал. Внутри него бушевал шторм — обида, боль, надежда, отчаяние. Он чувствовал себя разорванным на части. Одна часть хотела обнять Уилла и никогда не отпускать. Другая — убежать, захлопнуть дверь, остаться одному, чтобы никто больше не мог сделать ему больно.

— Я не могу сейчас, — сказал он наконец. — Я не могу быть с тобой в одной комнате. Я не могу смотреть на тебя и думать о том, что ты врал мне. Я не могу дышать.

Он вырвал руку из пальцев Уилла. Быстро, резко, почти грубо. Развернулся, открыл дверь, шагнул в коридор.

— Майк! — крикнул Уилл ему вслед. — Пожалуйста, не уходи!

Но Майк уже спускался по лестнице. Шаги грохотали по деревянным ступеням, разносясь по пустому дому. Он слышал, как Уилл бежит за ним, но не обернулся.

Выбежал на улицу. Вечерний холод ударил в лицо, обжёг лёгкие. Майк остановился у пикапа, рванул дверцу, нашарил в бардачке пачку сигарет. Зажигалка нашлась там же.

Пальцы дрожали, когда он чиркал колёсиком. С третьего раза фитиль загорелся, осветив его лицо на секунду. Майк затянулся глубоко, до кашля. Горло обожгло табачным дымом, но внутри всё ещё горело сильнее.

Он стоял у машины, смотрел на тёмное небо, и думал о том, как легко было всё разрушить. Как легко было уничтожить ту маленькую, хрупкую вещь, которая зародилась между ними в ту ночь. И как невыносимо трудно будет теперь собрать её заново.

Слёзы наконец пришли. Тихо, беззвучно, просто тёплые дорожки по щекам. Майк не вытирал их. Позволил себе плакать — впервые за много лет. Позволил себе чувствовать эту боль, эту пустоту, это отчаяние.

Сигарета догорела почти до фильтра. Он затушил её о колесо, бросил на землю. Провёл рукой по мокрым щекам.

За спиной скрипнула дверь кафе. Майк услышал шаги — медленные, осторожные. Уилл стоял в нескольких шагах позади него.

— Майк, — сказал он тихо. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Майк не обернулся.

Но он не ушёл.

Он стоял, глядя в темноту, и чувствовал, как Уилл приближается. Как его тёплое дыхание касается затылка. Как он подходит совсем близко, почти вплотную.

— Ты не должен ждать, — сказал Майк хрипло. — Я не знаю, сколько мне нужно. Может быть, никогда.

— Я буду ждать, — ответил Уилл. — Столько, сколько понадобится.

Они стояли так долго — в темноте, на пустой улице маленького города, между прошлым, которое было полным лжи, и будущим, которое казалось пустым.

Майк чувствовал спиной тепло тела Уилла. Он хотел обернуться. Хотел прижаться к нему, спрятаться в его плече, забыть о всей этой неделе боли. Но не мог. Что-то внутри него сопротивлялось — страх, обида, усталость.

И он продолжал стоять, глядя в темноту, и слушать, как Уилл дышит у него за спиной.