Гончая

Адара растянулась на диване, лениво листая книгу, которую ей принёс Даби пару дней назад.

— Как это можно читать? — она крутила её в руках, будто пытаясь найти в этом смысл. — Скукотища.

Страницы зашуршали в полёте. Обложка хлопнула где-то в другом углу комнаты, перелетев туда за один бросок.

— Почему не взял с собой? Заставил читать эту нудятину.

Её собачьи уши нервно дёрнулись.

Даби ушёл несколько часов назад, приказав девушке сидеть на месте и не идти за ним, не обронив и слова о том, куда и зачем он уходит.

— Кретин, — бубнила она, зарываясь в старый колючий плед с потертыми краями.

Пропитанный запахом парня, он пах лёгкой гарью, дымом и горелой кожей.

Хвост довольно шелохнулся, когда она подумала о его возвращении.

Рука скользнула куда-то вниз, в попытке ускорить то странное желание, что возникало каждый раз, когда гончая вспоминала о шрамированном лице.

Внезапно в дверь комнаты что-то резко врезалось, заставив доски скрипнуть.

Шерсть на хвосте и ушах тут же встала дыбом, а от внезапной волны желания не осталось и следа.

Адара напряглась, готовая рвануть к двери и вцепиться в незваного гостя, но быстро передумала, когда, хватаясь за дверной косяк, едва держась на ногах, в комнату ввалился Даби.

Комнату тут же наполнил запах пожара — горелого дерева и плоти. Кожа в садинах и пыли. Обугленный плащ, футболка, залитая чем-то пугающе похожим на запёкшуюся кровь.

Он ничего не сказал. Лишь прошёл к дивану и свалился на пол, не дойдя двух шагов.

— Какого черта, Даби! — девушка не раздумывая бросилась к нему, едва успев подхватить. — Где тебя носило?!

— Заткнись, — едва выдавил он. — и помоги.

Он был горячим и тяжёлым. Даже через слои одежды Адара чувствовала, что он горел изнутри. На секунду она даже обрадовалась, но тут же пришла в себя и взвалила парня на диван.

Тяжёлое дыхание вырывалось вместе с клубами дыма так, если бы внутри тела пылал пожар.

Адара, ни секунды не раздумывая, стянула с себя единственную кофту. Контакт кожи. Нужно больше контакта кожи. Пальцы резко ухватили за край испачканной футболки Даби. Она знала, что делает.

Такой перегрев был не первым, и единственное, что могло помочь, — это поглощение.

Даби не сопротивлялся. Его тело горело, разум опустился к уровню бреда. Перед глазами — абсолютная пелена.

Он шёл сюда на остатках сознания, зная, что здесь ему помогут любой ценой.

Адара вцепилась в ткань и рванула. Футболка с треском разошлась, обнажая залитую потом и сукровицей кожу.

Источник. Ей нужно найти источник жара. Самую горячую точку.

Ладони судорожно скользили по груди, от одного зашитого скобами шрама к другому, не решаясь пересечь границу святыни, но так и не находя источника.

Она щупала, сравнивала. На относительно целых участках кожа пылала ровным, мощным жаром, как лист раскалённого металла. Но не было той сосредоточенной точки, того пульсирующего эпицентра, который она искала. Он горел весь, и это было плохо. Значит, огонь сидел слишком глубоко.

Её пальцы замерли, наткнувшись на край. Прямо под ними лежал один из самых страшных шрамов — обширный, багрово-чёрный, с влажным, воспалённым блеском. Воздух над ним дрожал от жара.

Святыня.

Её рука дрогнула, инстинкт служения и запрета сковал суставы. Она не смела.

И тогда рука Даби — тяжёлая, влажная от пота, с пальцами, горячими как угли — накрыла её ладонь. Он схватил её запястье и с силой, не оставляющей выбора, вдавил её раскрытую ладонь прямо в самую середину шрама. В ту самую раскалённую, липкую от сукровицы впадину.

Осознание ударило её, ледяным уколом сквозь всепоглощающий жар: дело обстоит гораздо хуже. Если он, в полубессознательном состоянии, сам направляет её к самому повреждённому месту... Значит, ядро пожара — именно здесь. Под этой изуродованной тканью. В самой глубине.

И из-под её ладони, из-под этой грубой, искалеченной плоти, вырвалось нечто.

Не тепло. Сгусток ада. Жар, такой плотный и режущий, что ей на миг показалось, будто её собственная кожа трескается и светится изнутри.

Он ввинтился в её ладонь, прошёл по костям, выжег жилы до самого плеча и ударил в солнечное сплетение, вышибив воздух.

Адара резко, судорожно вдохнула, глаза закатились от чистейшего, ослепляющего шока. Это было не больно. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком правильно. Хвост задрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, выбивая стук по дивану. На миг отключилась собранность, осталась только жадность.

Она вдавила ладонь глубже, уже сама, с тем самым тёмным, липким желанием, которое всегда копошилось у неё внутри.

Она впитывала. Вытягивала этот концентрированный яд в себя, чувствуя, как собственные сосуды наполняются тяжёлым, золотым, опьяняющим сиянием. Сила распирала её изнутри, заставляя скулить от переизбытка.

Казалось, работает. Дыхание Даби стало чуть менее хрипящим и более глубоким. Мускулы на его лице, до этого искажённые гримасой боли, ослабли. На секунду, всего на одну сладкую, обманчивую секунду, ей показалось, что Даби остывает.

Она ослабила хватку, позволив себе перевести дух, чувствуя себя сытой, могучей, расплавленной изнутри этим чужим пламенем.

И в этот миг его глаза раскрылись.

Не полностью, но в этой узкой щели, в мутном, невидящем блеске, не было ничего человеческого. Только голая, животная потребность и тупая ярость от того, что поток — этот спасительный, высасывающий поток — прервался.

Его руки с силой, не оставляющей сомнений в его отчаянном намерении, впились ей в плечи. Пальцы, горячие и жёсткие, вгрызлись в её плоть так глубоко, что её кости заныли под этим стальным давлением.

— МАЛО, — выдохнул он.

Слово вышло хриплым, дымным, почти беззвучным, но оно прожгло воздух. В нём не было просьбы. Это был приговор. Констатация её неудачи. И единственный приказ, который он был способен отдать.

И прежде чем она успела что-то понять, он двинулся.

Вся его перегретая масса, вся отчаянная сила, собранная в один слепой, яростный импульс, снесла их обоих с дивана.

Они рухнули на голые, пыльные доски пола. Удар глухо отозвался в её костях, ледяной шок врезался в спину. А сверху всей тяжестью, всем своим невыносимым, дымящимся жаром навалился Даби.

Он был тяжел, как мешок с раскалёнными камнями, и каждое его движение, каждый глухой, хриплый выдох дыма в её лицо, были проявлением животной агонии.

В его глазах, теперь пристально смотрящих на неё сквозь пелену боли и жара, она прочитала новый приказ. То, что должно было случиться дальше, уже не было «помощью». Это был последний, отчаянный способ потушить пожар. Ритуал слияния и поглощения. И она, с бьющимся от тёмного предвкушения сердцем, была готова. Всеми фибрами своей странной, маниакально преданной души.

Её свободная рука, дрожа, потянулась. Но не оттолкнуть, а коснуться. Пальцы, уже нагретые его жаром, легли на щёку, на покрытую буграми обугленную кожу. Она не говорила ничего. Её взгляд, широко открытый, полный лихорадочной готовности и предвкушения, был её ответом.

Этот взгляд, это прикосновение, словно замкнули цепь в его бредовом сознании. В его глазах, в той узкой щели осознания, пробежала искра чистейшего инстинкта.

Он резко наклонился. Горячее дыхание обожгло чувствительную кожу её шеи. Губы, сухие и потрескавшиеся, прижались к месту у ключицы, где под кожей яростно стучал пульс.

Челюсти Даби — сильные, способные дробить кости — сошлись.

УКУС.

Звериный. Глубокий. На разрыв.

Боль вспыхнула в мозгу ослепительной белой вспышкой, разлилась по шее жгучим, сладковатым пожаром. Тёплая, солёно-медная кровь тут же набухла и выступила из проколов. Её густой, пряный запах ударил в нос, смешавшись с гарью и потом.

И в тот же миг, из глубины его глотки, вместе с судорожным, обжигающим выдохом, вырвалось пламя.

Короткий, сжатый язык бело-голубого, ослепительного сияния, с раскалённым до ядра центром, выплеснулся из его рта и облизнул рану и кожу вокруг. Воздух затрещал, запахло резким озоном и сладковато-тошнотворной вонью палёной плоти.

И Адара… втянула его.

Всей поверхностью обожжённой кожи, каждой порой, каждой жаждущей клеткой. Пламя не обожгло — оно всосалось, бесшумно и полностью, как вода в раскалённый песок. На месте ожога не осталось ничего — лишь испещрённый тончайшими золотыми прожилками, тёплый на ощупь след, будто под кожу влили светящийся расплав.

Но внутри… Это был взрыв.

Концентрированная боль, ярость, сила и жажда влилась в её кровь ударной волной. Она прокатилась по венам раскалённой, густой лавой, выгнула её тело в неестественную, напряжённую дугу, оторвав лопатки от пола. Мышцы свело судорогой наслаждения. Из её горла, сдавленного этим катаклизмом ощущений, вырвался не крик, а сдавленный, хриплый, протяжный вой — звук абсолютного принятия, экстаза и животного торжества.

Её глаза закатились, веки задрожали. Она почувствовала его огонь внутри себя, как часть своей сути. Ядро его перегрева. И это было совершенно.

И вот теперь, когда связь была такой прочной, его хватка изменилась. Руки Даби, всё ещё держащие её запястья, сместились и, заковав кисти в железные обручи пальцев, пригвоздили к полу над головой. Сустав плеча непривычно хрустнул. В этом не было нежности.

Он вошёл в следующее же мгновение. Врезался. Резким, глубоким, разрывающим толчком, выбившим из неё новый, уже захлёбывающийся стон.

Движения не были любовными. Они были функциональными, отчаянно-необходимыми — попыткой вбить себя в самую глубь, к самому эпицентру того нового, их общего теперь жара, что бушевал внутри. Чтобы почувствовать наконец не только границы, а трение, плотность, влажную, сжимающуюся волну её внутренностей — единственный якорь в тонущем, перегретом сознании. Каждый толчок был грубым, почти жестоким в своей прямолинейности. Он был попыткой выбить из неё душу, чтобы через эту боль, через это слияние, выбить из себя ад.

Адара приняла. Всё. Каждый жёсткий рывок, каждый обжигающий выдох у её шеи. Её тело отвечало судорожными объятиями. Ноги обвили его бёдра, впиваясь пятками в поясницу, подтягивая его ещё глубже, ещё неумолимее. Она была не просто участницей. Она была союзницей в этом акте саморазрушения и спасения одновременно.

Воздух в комнате стал густым, мутным супом из запахов: кровь, едкий дым, сладковато-терпкий запах её возбуждения, кислый пот и тяжёлый, животный дух двух тел, слившихся в одном неистовом порыве к чувству — любому чувству, кроме всепоглощающего горения.

Невозможно сказать, сколько это длилось, но он остыл. Это было не постепенное угасание, а словно кто-то перекрыл клапан где-то внутри. Жар, дымящийся из пор, сменился вялой, прохладной испариной. Мускулы, закалённые в агонии, обмякли. Его дыхание, ещё недавно хриплое и рваное, стало просто глубоким и усталым. Словно та самая внутренняя пружина, что держала его в этом жестоком ритме, наконец лопнула.

Он тяжело сдвинулся, движение было тяжёлым и механическим. Спина с глухим стуком упёрлась в бок дивана. Он остался сидеть на полу, голый по пояс, весь в грязи и крови. Взгляд, очистившийся от бреда, был пустым и устремлённым в одну точку на противоположной стене.

Адара лежала рядом, не шевелясь. Она была в полной прострации, тело тяжёлое и податливое, разум утонул в золотом тумане переизбытка. На самых кончиках её ушей и хвоста пульсировало слабое, голубоватое пламя — признак того, что тело переполнено поглощённой энергией и тихо сочится наружу.

Она даже не пыталась прикрыться. Просто лежала на боку, дыша, с прикрытыми глазами, в которых отражались крошечные, блуждающие огоньки. Полный, блаженный экстаз перегрева.

Даби сидел, глядя в пустоту, минуту, другую. Потом его взгляд, медленный и усталый, соскользнул на Адару. На её обнажённое, покрытое мурашками тело. На эти глупые, светящиеся кончики. На лицо, выражающее ничего, кроме пьяного, животного удовлетворения.

Он вздохнул. Звук был тихим, почти несуществующим. Потом потянулся и подцепил пальцами старый, скомканный плед, валявшийся рядом. Грубая ткань, пропахшая им, дымом и теперь ими двумя, накрыла тело.

Он не укутал. Просто набросил плед сверху, с неловкой, почти небрежной заботой, чтобы она не лежала голая на холодном полу. Угол пледа накрыл светящийся кончик хвоста, и пламя погасло на секунду, чтобы тут же пробиться сквозь шерсть слабым отсветом.

Адара даже не пошевелилась, лишь глубоко, с наслаждением вздохнула, уткнувшись лицом в пахучую ткань.

Он остался сидеть рядом, его рука снова упала на колено. Взгляд вернулся к стене.

— В следующий раз… — его голос, осипший и плоский, разрезал тишину. — …Нужно быть аккуратней.

Фраза повисла в воздухе и растворилась, так и не достигнув адресата.

Адара не ответила. Под пледом её хвост едва заметно дёрнулся, будто во сне. Ей не нужны были слова. Ей было нужно только это: его жар внутри, его прохлада снаружи. Его присутствие. Всё остальное — пустой звук.

Он не смотрел на неё. Но через некоторое время его рука, лежащая на колене, сдвинулась и опустилась поверх пледа, туда, где было плечо его преданной адской гончей.

Он не обнимал. Просто дал понять, что он рядом. Тяжёлая ладонь чувствовала, как плечо слегка двигалось — ровно и спокойно, в такт каждого вздоха. В этом простом жесте было больше понимания и примирения, чем в любых словах о сожалении. Это была их норма. Странная, обожжённая, но своя.