Голубиный улей

https://mrakopedia.net/wiki/Голубиный_улей

1

— Говорю тебе как орнитолог с двадцатилетним стажем: голуби ведут себя странно! Слышишь, Коль? Иногда аж жуть берёт! Неакадемически выражаясь.

Николай не слушал. Отвлёкся на одинокую, поблёскивавшую золотистым масляным боком шпротину с прилипшим к ней листиком петрушки, что лежала на кусочке бородинского. Бутерброд был последним, и Николай напряжённо размышлял, будет ли нормально его съесть, или это получится не по-дружески.

В ушах у старшего научного сотрудника кафедры зоологии шумело: то ли от выпитой водки, то ли от разговоров и гогота набившегося в рюмочную народа. Публика здесь собиралась преимущественно университетская, однако драки под вечер нет-нет да случались. Одна как раз назревала в дальнем углу душного подвала. По-хорошему, им давно уже пора было сворачиваться. Да и Машка ждала дома.

Николай поморщился и поднял взгляд на Зиновьева (он даже про себя называл бывшего однокурсника и нынешнего регулярного собутыльника только по фамилии). Коллега продолжал разглагольствовать: в воздухе мелькал насаженный на вилку корнишон, которым тот дирижировал для большей убедительности. Судя по всему, речь шла о птицах. Впрочем, с Зиновьевым речь всегда шла о птицах.

— …поведение куда более сложное, чем можно было ожидать от columba livia, — продолжал талдычить он. — А ещё эти внесезонные локализованные мурмурации! Появление новых танцев, не имеющих отношения к брачным! Мы явно чего-то не понимаем, не видим прямо у себя под носом, я извиняюсь. А не видим потому исключительно, что нос этот воротим…

— Не люблю голубей. Зиновьев! — Николай предпринял вялую и безуспешную попытку привлечь внимание раздухарившегося профессора. — Эй, Зиновьев! По домам пора.

— Им же подавай командировки в Ялту, в Кры-ым, — продолжал тот. — Или хотя б в Ессентуки, изучать там эволюцию строения клюва энде-емиков. В перерывах между блядками, я извиняюсь. А дома у себя предмет для исследований поискать — это, видите ли, не по чину. Ниже достоинства уважаемого академического состава, тьфу! Ну а ты чего?

— Так ведь не дают теперь бюджетов на экспедиции, — скучным голосом произнёс Николай.

Он положил подбородок на руку и устремил взгляд в направлении дородной барменши, хозяйничавшей за пивными кранами. На этот раз Зиновьев услышал, моментально сник и даже как-то уменьшился в размерах.

— Не дают. Вот и приходится хвататься за что попало. А что делать, Коль? Ну скажи, что?

Николай пожал плечом. Друзья немного помолчали.

— Такие времена. У всех один валютный бизнес в голове, завкаф половину вивария под кооперативные магазины сдал. А о том, что науку надо двигать, между прочим, все как забыли, — Зиновьев съел, наконец, заветренный корнишон и некоторое время жевал его с кислой миной. — Получку, притом, второй месяц задерживают. Не займёшь, кстати? Мне за квартиру платить через неделю.

Голова у Николая была тяжёлой, на душе — тошно, о работе ни говорить, ни думать не хотелось. Да и было бы что обсуждать по сотому кругу, одно расстройство. Вон, даже Зиновьев до голубей докатился, а ведь был о-го-го, величина. Самому Николаю, получается, осталось только до мышей… того. Он достал кошелёк, пересчитал немногочисленные купюры и протянул другу бумажку в пятьдесят тысяч. Сразу же представил, как запилит его за это Машка.

Зиновьев благодарно кивнул, сполз с шаткого табурета, хватаясь за край стола, пробормотал: «щ-с вернусь» и побрёл в сторону выхода, где за вешалкой пряталась дверь в туалет. На столе остался лежать пухлый блокнот с чёрной обложкой под змеиную кожу, с которым рано полысевший орнитолог обычно не расставался.

От скуки Николай взял его и стал листать страницы, покрытые строчками убористого текста, зарисовками птичьих лап и голов, сделанными синей ручкой, какими-то таблицами и графиками сезонной миграции бекаса обыкновенного. Из середины выскользнуло и медленно спланировало на пол серое с чёрным краем перо. В дальнем углу раздался звон бьющегося стекла: там, наконец, началась драка.

***

— Опять налакался, нет, ну вы поглядите на него! Цвет советской интеллигенции, мать твою! С кем ты пил, скотина? С кем пил, а?

Попытка тихо вернуться в квартиру провалилась с грохотом ложки для обуви, он её по неосторожности уронил.

Едва сбросив туфли, Николай поспешно закрылся в ванной и пустил воду, чтобы приглушить Машкины вопли и рёв проснувшегося в соседней комнате Вениамина. Начал было раздеваться, но вдруг как-то очень быстро устал, без сил опустился на крышку унитаза и привалился к стене. Плитки кафеля приятно холодили плечо через рубашку. Николай долго сидел там, нелепый в своих полуспущенных брюках, и смотрел на собственные волосатые коленки, безвольно свесив между ними руки.

Наконец, поднялся, залез в ванну, включил горячий душ — выкрутил кран почти на кипяток. Машка вроде успокоилась и пошла укладывать сына. «Или же, — подумал он, — караулит под дверью». Готовится напасть из засады и устроить ему привычный скандал на кухне злым громким шёпотом.

Знакомый звук, на который обычно не обращаешь внимания, назойливо пробивался сквозь плеск воды. Николай закрыл кран и помотал головой, стряхивая капли. Посмотрел наверх, на заросшую рыжей пылью решётку вентиляции: оттуда, с технического этажа, доносилось отдалённое курлыканье голубей.

2

Следующая встреча с Зиновьевым случилась через месяц или полтора. Николай сидел в университетской столовой и ковырял вилкой остопиздевшие макароны, слипшиеся на дне тарелки в отвратительный холодный ком. Каждую порцию приходилось запивать переслащённым чаем и сознательным усилием проталкивать по пищеводу.

Не прошло и десяти минут после неприятного разговора с ректором на тему его последних заявок и перспектив дальнейшего финансирования. Теперь Николай сосредоточенно жевал и раздумывал, как получше преподнести новости жене. Ничего осмысленного в голову не приходило.

Первое, что подметил Николай, когда обыкновенно тихий и незаметный Зиновьев буквально обрушился на соседний стул: от него неприятно попахивало, а в глазах появился оживлённый блеск. Может, даже чересчур оживлённый. Если б на голове коллеги сохранилось достаточно волос, они, пожалуй, стояли бы торчком, как у нахохлившегося удода. Вдобавок он давно не брился, а пола несвежей голубой рубашки торчала из-под растянутого свитера.

— Коля, дорогой! Везде тебя ищу! Выручишь, а?

— Ты отвратительно весел, знаешь? Смотреть на тебя тошно.

В подтверждение своих слов Николай демонстративно отодвинул тарелку. Всё равно, можно сказать, наелся. Да и аромат птичника, распространяемый другом, аппетиту не способствовал. Он в один глоток опустошил стакан и прополоскал рот чаем, чтобы смыть с зубов налипшие кусочки теста. Притихший Зиновьев, меж тем, склонил голову набок и смотрел в потолок, словно к чему-то прислушиваясь. Челюсть его слегка отвисла.

— Вам же вроде получку выдали на той неделе? Куда всё спустил? М? Эй, Земля вызывает Союз пять.

— Чего? А-а, — орнитолог отвлёкся от разглядывания штукатурки и легкомысленно отмахнулся. — Наука, брат, не терпит мелочной экономии! Надо было купить кое-какие материалы: фотоплёнку, реактивы… Реактивы. Помнишь, я рассказывал про свой проект? Так вот, хочешь, верь, хочешь, нет, а я наткнулся на эпохальную сенсацию. Фурор! Ещё увидишь, как у всей кафедры челюсти отвиснут, я извиняюсь.

— Какой ещё проект?.. Погоди, с голубями, что ли? С крысами этими летучими?

— С ними, родимыми! И кто бы про крыс говорил, между нами.

— Я попрошу. Все мои крысы стерильны и сидят по клеткам, заразу не разносят, знаешь ли. В отличие от. Ты, часом, не заболел? Опять в виварии ночуешь? Вид у тебя нездоровый.

— Ерунда и глупости, глупости и ерунда. Н-да. Это вид человека на пороге эпохального открытия. Плюс некоторая депривация сна, возможно... Послушай, ты меня давно знаешь, я к работе подхожу ответственно? Скажи.

— Даже слишком.

— Так вот. Ответственно заявляю: я видел чудо, — произнёс он с расстановкой, неотрывно глядя на Николая. — Настоящее чудо, вот этими самыми глазами. Вот этими… Извини, деталей пока не расскажу, ещё надо самому разобраться, дописать статью. Но потом — непременно. Все узнают, все. Прогремит! Тысяч двести займёшь?

— Ого! — Николай терялся, чему больше удивляться: возросшим запросам друга или несвойственной тому ажитации. — Шутишь, что ли? Возвращать, я так понимаю, с нобелевки планируешь?

— Зря смеёшься, ой зря, — Зиновьев сморгнул и каким-то неприятно медленным движением облизал потрескавшиеся губы. — Посмотрим, как вы потом заговорите. Если моя гипотеза подтвердится… Восемьдесят, а?

— Сорок, больше всё равно при себе нету.

— Давай. Надо собраться выпить при случае. Я тебе первому, первому всё расскажу, по старой дружбе. Да. Только закончу фазу полевых наблюдений. Самая важная фаза сейчас. Спасибо, — измурзанные купюры исчезли в кармане профессора. — Как говорят спекулянты, будем на связи.

Зацепившись сумкой за стул и с грохотом его опрокинув на мраморный пол, Зиновьев, не оглядываясь, поспешил к дверям, провожаемый взглядами недовольной раздатчицы, опешившего Николая и ухмылками двух студентов. Тянувшийся за ним шлейф птичьего помёта быстро растворился в запахах котлет на пару и вчерашних капустных щей.

***

Поздним вечером, когда уже совсем стемнело, Николай сидел за столом на собственной кухне и нервно дёргал обутой в тапок ногой. Лампочка под жёлтым абажуром лишь немного распугивала тени по углам, толком не давая света. Устремив за окно отсутствующий взгляд, Николай насаживал на вилку и отправлял в рот серые макароны, такие же невкусные, как в столовой. В отделённом шкафом закутке соседней комнаты Машка укладывала спать Вениамина. Похоже, читала пацану сказку, но слов было не разобрать.

Сквозь тонкие стены доносились от соседей звуки работавшего телевизора: программа «Время» смешивалась со злоключениями героев «Улицы разбитых фонарей», причём было непонятно, где сериал, а где криминальная сводка. Кто-то крутил радиолу. Компрессор морозилки, который Маша давно уже просила починить, монотонно гудел на низкой ноте, словно рассерженный шмель.

На подоконник спланировал голубь и начал со стуком расхаживать по нему, воркуя и спазматически дёргая головой. Мысли сами собой вернулись к давешнему разговору. Всё это было чертовски странно и совсем на Зиновьева не похоже. Трудно было не заметить, что в последнее время он здорово сдал («а кто из нас нет», — невесело дёрнул углом рта Николай и подцепил новую порцию макарон).

Но было в друге и что-то ещё. В прошлый раз он видел его таким… Когда ж это было? Лет этак семь назад, под Алуштой. Любитель пернатых полез без страховки по крутой и сыпучей скале к месту гнездовья каких-то особенно редких сапсанов. Сильный ветер тогда сорвал с плешивой головы Зиновьева панаму и зашвырнул в прибой, а сам будущий академик едва не отправился следом.

Но когда спустился, чуть не прыгал от радости, вот как сегодня. Правда, что ли, наткнулся на что-то? Или бедолагу просто настиг нервный срыв? Скорее уж второе. Не удивительно, тут разом столько всего навалилось. Да и что интересного, кроме гистоплазмоза, можно открыть, ползая на карачках по чердакам? То-то и оно. Голуби — это тебе не соколы. До чего, однако, неприятные птицы…

К первому голубю на подоконнике присоединился второй, и теперь на Николая уставились два оранжевых глаза. Любопытные твари поворачивались к стеклу то одной стороной, то другой. Казалось, они специально заглядывали к нему на кухню. Головы подёргивались, как у сломанных игрушек с заводным механизмом. Когда, хлопая крыльями, на подоконник опустился третий, их хоровое воркование стало раздражать Николая. Тот отложил вилку: не любил есть под чужими взглядами.

— Машка их тут прикармливает, что ли…

Внезапно телефонный аппарат, висевший на стене и обыкновенно не подававший признаков жизни, издал пронзительную трель. Николай подскочил так, что ударился коленями о стол, быстро встал и сделал два шага по тесной кухне, не отрывая взгляда от окна. Поднёс трубку к уху.

— Алло, кто это?

Четвёртый голубь сел на подоконник, за ним пятый. Теперь им было там тесно. В трубке что-то шипело. Помехи или дыхание? Шорох напоминал шелест крыльев умирающей птицы, ползущей в вентиляционной шахте.

— Алло, я слушаю!

Плотный ряд серых, сливающихся с тенями птиц на фоне вечернего неба. Поблёскивающие глаза. Взгляд тупой и бессмысленный, взгляд недоброго олигофрена. Ничего общего с воронами или, скажем, сороками. Вот уж кто был настоящим умником в птичьем царстве. Он не раз видел в лаборатории у Зиновьева, как сорока решает сложные головоломки с использованием инструментов, чтобы добыть еду. Невозможно было представить, что одутловатый голубь, эта помойная птица-вырожденец, способен на что-то подобное.

— Зиновьев, ты?

В трубке молчали. Именно молчали, на том конце провода точно кто-то был. На секунду ему показалось, что отвратительное курлыканье раздаётся не только из-за окна, но из динамика тоже. Николай сжал пальцами свободной руки переносицу: внезапно разболелась голова.

В прошлом году он зашёл на кафедру орнитологии. Шатался там по коридору в ожидании, пока Зиновьев закончит с зачётами студентов, от скуки разглядывал стенды на стенах. Один был посвящён сравнению конструкций гнёзд разных видов, были там и фотографии гнёзд этих сизых паскуд.

Нелепые, жалкие, едва намеченные кучки мусора — издевательская пародия на настоящие гнёзда. Сделанные дай бог из дюжины веточек, каких-то проводов, шприцев и окурков. Только так и могли выглядеть места размножения городских паразитов, давно позабывших, что значит быть птицами. В тот день он начал подсознательно презирать голубей. В эту же минуту он по-настоящему их ненавидел.

Тук

Тук тук

Маленькие клювы поочерёдно ударяли по стеклу. Клюнул, посмотрел. Клюнул опять. Да какого ж чёрта им надо?!

Тук

Тук тук тук

Тук тук тук тук тук ТУК

Николай выпустил воркующую трубку, и та закачалась у стены на витом проводе. Стремительно подошёл к окну.

— Га-а-а! — заорал он, что есть силы громыхая кулаком по раме. — Пошли нахер отсюда, уроды! Хватит на меня смотреть!

Голуби бесшумно сорвались с места и канули в темноту. За стеной заплакал уснувший было Венька, вскрикнула и начала костерить его на чём свет любимая некогда жена. Николай прислонился лбом к прохладному стеклу и устало прикрыл глаза.

«Не доверяй им», — просипела трубка перед тем, как зазвучали короткие гудки.

На связь Зиновьев больше так и не вышел.

3

Лето наступило и прошло, не принеся ни облегчения, ни удовльствия, ни перспектив. Николай вообще стал часто слышать это изломанное словечко: «перс-пек-ти-вы». В том смысле, что этих перспектив у него нет и не было никогда. Словечко-погань, словечко-инвалид. Сразу за ним следует ещё одно. Пока не названное, оно проступало из узора обоев в спальне, кричало на него со всех сторон: «развод».

Спускаясь по ступеням, он хлестнул авоськой раскуроченные почтовые ящики, пинком распахнул дверь подъезда и вышел во двор. Деревья и кусты уже стряхнули с себя часть листьев, трава пожухла, открывая взору разбросанные тут и там белые кучки, оставшиеся после выгула собак.

Пачка «Пётр I» сама легла в руку. С третьей попытки удалось-таки прикурить, прикрывая кончик сигареты от пробирающегося под пальто ветра. Он не курил давно, с пятого курса, на котором встретил Машку. Снова начал пару месяцев назад, чем создал дополнительный повод для ссор. Щелчком отбросив спичку в кусты, заметил: крутой сосед опять припарковал свой тонированный танк на его, Николая, законном месте. Надо будет всё же с ним поговорить... Впрочем, он обещал это себе уже много раз.

Николай повернул за угол и пошёл в сторону универмага. В ветвях тополей каркали вороны, их грай отражался от серых стен многоэтажек. Издалека, со стороны детского сада, доносился многоголосый гам выведенных на прогулку детей. Какой-то бомж копошился в углу двора, возле мусорки и ступеней, ведущих в подвал. Николай остановился, поднял голову к серому небу и глубоко вдохнул: воздух пах приближающейся зимой, безнадёжностью и помойкой.

Тридцать минут спустя, когда Николай возвращался с полупустой авоськой, бомж всё ещё был там. Возился вокруг кучки мусора в углу подвальной лестницы и… фотографировал этот мусор, делая пометки в потрёпанном чёрном блокноте. Николай вздрогнул, застыл на середине шага. Мир с почти слышимым треском дал трещину, враз стал плоским и каким-то ненастоящим, словно заброшенные мосфильмовские декорации.

— Саша?..

Особенно сильный порыв ветра взмахнул полами его пальто. За котельной залаяла было собака, но тут же замолчала, коротко взвизгнув. Бездомный испуганно оглянулся, сжался, обеими руками прижал драгоценный блокнот к животу. И лишь немного расслабился, когда увидел, кто с ним заговорил.

— Здравствуй, Коль.

Перед ним стоял Александр Сергеевич Зиновьев, бывший профессор кафедры орнитологии биологического факультета МГУ.

Продолжение>