Гниль 2

Родители приехали в двенадцать. Раньше, чем я ожидал. Я был у себя наверху — как всегда просто лежал на кровати, глядя в потолок, не думая ни о чём, потому что думать не было сил. Но когда чужие души пересекли границу моей территории, это всегда чувствуется. Как холодная волна, которая проходит сквозь стены, этажи и мою безразличную усталость. Пришлось вставать.

Когда я спустился, Уильям уже открыл им дверь. В руках у отца был пакет — слишком большой для четырёх вещей, которые я заказывал. Они купили что-то от себя. Решили, что я скажу им спасибо? Или что это смягчит меня, сделает благодарным, покладистым? Люди всегда думают, что жестами можно купить то, что не купишь деньгами.

Мими и Уильям, явно приободрённые, забрали пакет и почти бегом направились в своё крыло. Я видел, как они переглянулись, как их плечи чуть расслабились. Им достались вещи, которых они не ждали. И они понимали, что не должны оставаться здесь, пока я говорю с родителями. Это было единственное правило, которое имело смысл: не мешать.

— Здравствуй ещё раз, сынок, — сказал отец.

Я ненавидел это слово. «Сынок». Они произносили его так часто, будто надеялись, что от повторения между нами появится что-то настоящее. Будто можно назвать кого-то сыном и стать отцом.

— Где деньги? — я даже не пытался скрывать, что диалог мне неинтересен. Не умел, да и не хотел учиться.

— Мы отправили их туда, куда ты сказал. Чуть больше месячной нормы, — ответила мать.

Чуть больше. Значит, хватит ещё на одного человека. И, может быть, на новый наркотик. Я кивнул, не благодаря. Спасибо — это для тех, кто делает что-то ради тебя. Они делали это ради себя. Чтобы я не исчез и помогал им.

— Ладно, пойдёмте.

В гостиной всё ещё пахло травой. Слабый, сладковатый, въевшийся в обивку дивана запах. Я знал, что они поморщились, войдя в комнату — мать прижала платок к носу, отец прокашлялся. Но они промолчали. Как всегда. Я сел в кресло, они — на диван напротив. Между нами был журнальный столик, пепельница с окурком и та тишина, которая длится двадцать пять лет.

— Что вы от меня хотите? — спросил я.

— Ты можешь рассказать нам всё, что знаешь о Смерти? — отец откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу. Расслабился, думал, что выполнил все условия и теперь может чувствовать себя здесь как дома.

В дверном проёме мелькнула тень. Чёрная макушка показалась и тут же исчезла. Уильям. Ему с утра не хватило? Или он хотел посмотреть на родителей?

Мы все замолчали. Родители тоже обернулись к двери. А потом в проёме появился Егор.

Тишина вдруг стала другой. Не той пустой, привычной тишиной, в которой я жил годами. Она стала плотной, тяжёлой, почти осязаемой. Я чувствовал её на своей коже.

— Егор? — голос отца сорвался на шёпот, полный непонимания. Он повернулся ко мне, и в его лице — этом расплывчатом, безликом пятне — я вдруг угадал что-то похожее на страх. — Генри, откуда здесь Егор Линч?

У меня наконец появилось имя.

— Я купил его, — сказал я просто. Как есть.

— «Лэмбтон», — голос Егора был полон горечи, почти злости. — Ну я должен был догадаться, что не однофамильцы!

Он смотрел на отца. В его лице — этом прекрасном, живом, искажённом лице — я читал что-то сложное. Ненависть? Обиду? Что-то давнее, накопленное годами.

Что ж, они явно были знакомы. 

— Егор Линч просто часто появляется в поле зрения твоего отца, сынок, — мать попыталась улыбнуться, я почувствовал, как её губы растянулись в этой фальшивой, примиряющей гримасе. — И мы не слышали о нём давно ничего. Поэтому и удивились.

Она врала. Или не договаривала. Но я чувствовал: за её словами было что-то ещё, что-то, что она пыталась спрятать за этой дежурной улыбкой.

— Значит, ты что-то знаешь, Егор? — спросил я.

Он опешил. Его лицо на секунду потеряло всю ту сложную гамму эмоций, став просто растерянным. Почти уязвимым.

— Знаю что?

— Не знаю. Про Жизнь, Смерть, апокалипсис какой-то там.

— Этот журналюга не знает ничего толкового, — отец отмахнулся, даже не глядя в его сторону. — И хорошо, что он у тебя теперь. Хоть мешаться не будет.

— За себя говори, Геральд! — голос Егора вдруг стал громким, резким, и я почувствовал, как напряжение в комнате подскочило ещё на ступень. — Сам-то ничего сделать не можешь, вон даже про сына вспомнил, про которого никто даже не знал!

Я не понимал, о чём они говорят. Но мне нравилось смотреть на Егора. На то, как его лицо искажала ярость. Как поднималась и опускалась грудь. Как сжимались кулаки. 

— Генри, скажи ему, чтобы убирался отсюда! — голос отца вдруг сорвался на крик, и этот звук резанул по ушам, нарушив ту странную, напряжённую музыку, которую создавал Егор.

Я медленно перевел взгляд на отца. Он сейчас указывал мне. В моём доме. Он думал, что может кричать здесь, приказывать, требовать. За такое полагалось наказание. Но сейчас — не время. 

— Присоединяйся к нам, Егор, — сказал я, и почувствовал, как исказилось лицо отца. Ему это не нравилось. Тем лучше. — Если тебе что-то не нравится, — я повернулся к Геральду, — можешь убираться.

Он не ушёл. Конечно, не ушёл. Проглотил обиду, как делал это всегда, и остался сидеть на моём диване, сжимая челюсти так, что желваки заходили ходуном.

Дальше они много говорили, скорее даже спорили. Я слушал, не перебивая, и в голове медленно складывалась картина.

Фиолетовые наросты на теле. Гниющая плоть. Агония, которая не прекращается, даже когда тело уже не может двигаться. И главное — неконтролируемая агрессия. Они нападают не потому, что хотят. Потому что не могут иначе. Потому что болезнь заставляет их распространять себя. Каждый укус, каждая царапина — новый носитель. Новая точка заражения.

Отец говорил о вирусе, о мутации, о том, что учёные не могут найти природу этой болезни. Мать поддакивала, вставляла детали из новостей, называла цифры, названия городов, где зафиксированы первые случаи. Они искали источник, систему заражения и способ всё это остановить. Но я уже знал, что они смотрят не туда.

— Это не Смерть, — сказал я, когда они закончили, ожидая моих мыслей.

— Откуда ты знаешь? — отец подался вперёд, и в его голосе прозвучало что-то похожее на жадность.

— Её мир чист. Она не оставляет таких следов.

Я не стал говорить им про цветы. Про те фиолетовые пятна, которые расползаются по Её саду, про гниль, которая заменила сладкий запах, про то, как Её рука дрогнула в вечном ритуале. Они не поймут. Или поймут не так. Им нужен враг. Им нужен тот, на кого можно указать и сказать: «Это она». И если я начну спорить, они всё равно найдут способ сделать Муэрте виновной.

— Тогда что это? — голос матери дрожал. 

Я молчал. В голове всплывали обрывки того, что я видел у Неё. Она боялась. Санта Муэрте, которая принимала души вечность, которая видела всё, что происходит в мире живых и мёртвых, — она боялась. Значит, виновником была не Смерть. Значит, был кто-то ещё. Или что-то. То, чего боялась даже Она.

— Генри? — голос матери вырвал меня из размышлений.

Я поднял взгляд. Она смотрела на меня с надеждой. Отец — с подозрением. А Егор… Егора в комнате не было.

Я не заметил, когда он ушёл. Наверное, не выдержал. Слишком много врагов в одной комнате. Но он недалеко. Я спрошу его вечером. Или завтра.

— Я ничего не знаю, — сказал я. — Пока.

— Есть одна закономерность, — вдруг сказал отец. Держал эту тему напоследок, словно сомневаясь в её ценности, — большая часть зараженных числились пропавшими — исчезали на пару дней, недель или месяцев, а после их находили зараженными. Часто с теми же, кто их и похитил.

Я молчал, не совсем понимая, зачем мне эта информация и что я должен сделать с ней.

— Словно кто-то специально заражал их, а после выпускал в мир. Но мы так и не смогли проследить эту цепочку.

Он к чему-то клонил, но я не понимал к чему.

— Твой Продавец, — вдруг не выдержала мать, — он ведь тоже крупный поставщик людей, да? Твой отец посещал его, но всё выглядело хорошо. Но ты… Ты знаешь его дольше. Ты не замечал ничего странного? Твои ребята… Они… нормальные?

— Продавец совершенно нормальный, — сухо ответил я, не вдаваясь ни в какие подробности.

— Он ранее был инвалидом, Генри, — отец наклонился ко мне ближе, — овощем прикованным к кровати. А после вдруг пошёл на поправку.

Он словно ожидал от меня какого-то невероятного признания, того, что я выдам секрет, который тут же решит все проблемы.

— Ну, молодец.

А я ничего не знал.

Наконец они ушли. Я проводил их до двери, не прощаясь, и закрыл за ними тяжёлую, глухую створку. Тишина вернулась в дом. Но она была другой: более тяжёлой, плотной.

Я прошёл в гостиную, сел в кресло, уставился в стену. В голове вертелись обрывки, факты, догадки. Мне нужно было время, чтобы сложить их в правильном порядке. Но сил не было. Совсем. А ещё этот странный диалог в конце. Кто-то намеренно мог заражать людей этой болезнью… Впрочем, плевать.

Этот разговор забрал всё, что у меня оставалось.

Кажется, я уснул прямо в гостиной на диване. Я лишь моргнул — и мир живых исчез.

Я стоял в Её патио. Но это был уже не тот сад, который я знал годами и видел пару часов назад. Не то святилище, куда я приходил, чтобы сидеть на тёплой плитке, вдыхать сладкий аромат цветов и наблюдать за Её вечным, неспешным ритуалом.

Фиолетовая гниль, которую я заметил в прошлый раз, больше не пряталась по углам. Она расползлась повсюду. Цветы, которые всегда светились мягким, лунным светом, теперь лежали чёрными, скрюченными сгустками у ног. Плитка под ними потрескалась, и из трещин, как из открытых ран, сочилась густая, фиолетовая жижа. Она пузырилась, набухала, медленно растекаясь по полу, и от неё исходил тот самый трупный запах, который я уже узнавал — сладковатый, тошнотворный, невыносимый.

Я перевёл взгляд дальше. И замер.

От входа к Её трону тянулся след. Не тот, что оставляет человек, идущий по земле. Нет. Это была дорожка из гнили, чёткая, прямая, будто кто-то прошёл через патио, не скрываясь, не боясь, и оставил за собой этот гнойный, пульсирующий след. Кто-то был здесь. Кто-то, кто не принадлежал этому месту. Кто-то, кого Она впустила.

Она сидела на троне. Всё так же прямая, величественная, в своём пёстром платье, с венком из живых цветов на голове, который теперь особенно выделялся на фоне гнили и разложения. Её руки совершали вечный, отточенный веками ритуал и больше не дрожали. Души подходили к Ней и их было больше, чем я когда-либо видел. Теперь это была даже не колонна. Они заполняли всё патио, толпились, ждали, тянулись к Ней, и их было так много, что стройная, торжественная очередь, которую я наблюдал годами, исчезла. Вместо неё — молчаливая, бесконечная толпа.

Я смотрел на это и не понимал. Как Она может сохранять спокойствие, когда вокруг неё всё разлагается? Как Её руки не дрожат, когда гниль подбирается к самому трону? Как Она может принимать души, когда её собственное святилище умирает?

Но потом я присмотрелся к тем, кто подходил к Ней. Они были другими. Не такими, как души, которые я видел здесь раньше — светлые, спокойные, готовые к покою. Эти были… сломанными. Я видел на их призрачных телах следы того, что мучило их в мире живых. Фиолетовые пятна, въевшиеся в плоть. Рваные раны, которые не заживали даже здесь. Искажённые черты, застывшие в гримасе боли, которая не отпускала их до самого конца.

Она принимала их. Каждого. Её руки, всегда такие плавные, такие неспешные, теперь двигались быстрее. Она не успевала. Но она не останавливалась.

Я подошёл ближе. Медленно, осторожно, как никогда прежде. Мои шаги не издавали звука, но мне казалось, что каждый из них отдаётся в этой давящей, наполненной чужим страхом тишине.

— Твоё патио загрязнено гноем, — сказал я, когда оказался достаточно близко, чтобы видеть Её лицо. Оно было неподвижным, как всегда — изящный череп с золотой насечкой, с глазами, в которых мерцал мягкий, всепонимающий свет. — Но ты не реагируешь. Я думал, тебе страшно.

Она молчала. А я ждал. Но сейчас ждал иначе. Не с надеждой — с требованием. Потому что мир рушился, гниль проникала даже сюда, и если Она не скажет ничего сейчас — то не скажет никогда.

— Ты ведь что-то знаешь, — мой голос звучал глухо, но в этой тишине он казался криком. — Точно знаешь. Ты в сговоре с тем, кто всё это делает?

Она не остановилась. Её руки продолжали свой вечный ритуал. Души подходили, касались Её пальцев и исчезали, унося с собой покой, которого они так долго были лишены.

Но заговорила.

Голос пришёл не из Её уст. Он был отовсюду — из трещин в плитке, из гниющей листвы, из воздуха, который я вдыхал, из самой тишины, которая вдруг стала живой, наполненной, почти осязаемой. Он был глубоким, как колодец, из которого не видно неба. И спокойным. Таким спокойным, что у меня перехватило дыхание.

«Она не хотела вредить».

Я замер. Впервые в жизни я слышал Её голос. Он не был громким, но заполнял всё пространство, проникал под кожу, вставал в груди тяжёлым, незнакомым комом. И наконец успокоил то противно-давящее чувство, которое я ощущал весь день. В Её голосе не было холода, которого я ожидал. Не было отстранённости, не было величия, которое отделяет божество от человека. В нём была печаль. И что-то ещё. Что-то, чего я не мог назвать, но что делало этот голос почти… человеческим.

«В ней всё ещё живёт детская наивность».

Её руки не дрогнули. Души продолжали свой путь. Но я чувствовал, что Она говорит только со мной. Что эти слова — для меня одного.

«Она лишь хотела помочь».

Я смотрел на неё. На её лицо, в котором не было ни гнева, ни осуждения. На её руки, которые так быстро, так бережно принимали каждую искалеченную душу. И вдруг понял.

— Ты не боишься её, — сказал я. Это не было вопросом. Это было открытием. — Ты принимаешь их. Всех, кого она… кого она испортила. Ты забираешь их, чтобы они не мучились.

Она не ответила. Но мне показалось, что она кивнула. Всего на мгновение. 

— Кто «она»? — спросил я, делая маленький шаг вперёд, словно боясь не расслышать ответ. Мой голос был тихим. Почти шёпотом.

Муэрте сделала паузу. Душа, стоявшая перед Ней, замерла в ожидании. Время в этом месте, которое никогда не знало времени, вдруг остановилось.

«Моя сестра».

Я не дышал. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами, которые не могли остановиться.

«Жизнь».