Гнев.

Едва ощутимый шелест страниц коснулся подушечек пальцев Гермионы, когда по комнате разлилось фосфоресцирующее свечение. Книга о дьяволе и первородных грехах появилась на пороге её лондонского дома глубокой ночью — бездонно-черный переплет, пахнущий озоном и старой кровью. В магическом мире случались странности, но эта вещь казалась чужеродной самой реальности.

Гермиона нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает странный жар. Дыхание перехватило, а привычные стены гостиной растворились в вязкой, абсолютной темноте. Из этой тени, сотканной из её собственных подавленных страхов, проступил силуэт. Вспыхнули острые рога, и кривая, зловещая улыбка разрезала его лицо.

— Живи с этим, — голос провибрировал прямо в её черепе, заставляя внутренности сжаться. — Ты настолько грешна, что твоего чистого разума больше нет. Теперь тобой управляет первозданный хаос. Ты одержима, Грейнджер, и это твое истинное «я».

Наваждение лопнуло. В комнате снова стало тихо, лишь свет мигнул и погас. Гермиона шумно выдохнула и с оглушительным хлопком закрыла фолиант. Но тяжесть в груди не исчезла. Внутри, прямо под сердцем, поселился холодный, пульсирующий сгусток ярости. Грех Гнева пустил корни.

•••

Жизнь Гермионы после войны была далека от министерских кабинетов. Мало кто знал, что её отец, мистер Грейнджер, был не просто дантистом, а участником влиятельного криминального синдиката чистокровных волшебников, контролирующего теневой рынок артефактов. С детства она вела двойную жизнь: днем — прилежная ученица, ночью — орудие убийства, изучавшая анатомию не по учебникам, а по расположению жизненно важных органов. Интеллект стал её щитом, а магия — идеальным орудием убийства. Но до этой ночи в ней еще жила та девочка, что верила в милосердие.

Теперь эта искра окончательно захлебнулась в желчи.

Изменения проявились мгновенно. Терпение, всегда бывшее её сильной стороной, испарилось. Взгляд стал свинцовым, а в движениях появилась пугающая грация.

Сидя в кабинете, отделанном темным дубом, Гермиона лениво крутила в руках старинный кинжал. Перед ней лежало досье на Элиаса Торна — контрабандиста, рискнувшего обмануть Грейнджеров. Раньше она бы хладнокровно просчитала экономические риски и, возможно, передала бы его Аврорам через подставных лиц. Теперь же мысль о суде казалась ей смехотворной.

В венах запульсировал ледяной гнев. Она не просто хотела вернуть долг — она хотела видеть, как Торн молит о смерти.

— Значит, Торн решил, что он умнее нас? — прошептала она. — Он пожалеет, что вообще открыл глаза в этот день.

Её методы стали пугающе эффективными. Гермиона перестала играть в дипломатию. Те, кто вставал на пути «семьи», исчезали бесследно и жестоко. Однажды она заставила информатора, выдавшего её тайник, заживо глотать собственные ложные показания, превращенные в острые осколки стекла. Страх стал её главным инструментом, а гнев — единственным топливом.

Гарри и Рон первыми почувствовали холод, исходящий от подруги.

— Гермиона, ты в последнее время сама не своя. Слишком..резкая? — осторожно начал Гарри в «Дырявом котле», когда она едва не прокляла официанта за не вовремя поданный напиток.

— Мир полон идиотов, Гарри, — отрезала она, не отрывая взгляда от газеты. В её карих глазах на мгновение полыхнуло багровое пламя. — А у меня закончилось терпение их прощать.

Она больше не была их «золотой девочкой».

Рон, чувствуя, как между ними сгущается физически ощутимое напряжение, предпринял отчаянную попытку разрядить обстановку. Неуклюже улыбнувшись, он накрыл ладонью свою кружку и в полголоса протянул:

— Да ладно тебе, Гермиона. Это же всего лишь пиво..Не стоит так заводиться из-за пустяка.

В ту же секунду глаза Гермионы сузились, превратившись в две ледяные щели, в глубине которых плескалось багровое пламя. Прежде чем Рон успел моргнуть, она резко, с пугающей силой обрушила ладонь на дубовый стол. Посуда испуганно подпрыгнула, а по залу прокатился глухой рокот, заставивший замолкнуть даже самых шумных посетителей.

— «Всего лишь пиво», Рон? — её голос не сорвался на крик, он стал неестественно тихим, вибрирующим от сдерживаемой мощи. — Это не просто ошибка, Рон. Это симптом. Это значит, что они не уважают моё время. Если человек не способен проявить дисциплину в малом, он — ничтожество, на которое нельзя положиться в большом. Порядок начинается с мелочей, и тот, кто их игнорирует, заслуживает лишь презрения.

Сила, исходившая от неё в этот момент, была настолько подавляющей, что Рон инстинктивно вздрогнул и вжался в спинку стула. В этом взгляде больше не было той подруги, что когда-то помогала ему с эссе по Трансфигурации. Перед ним сидела чужая, опасная женщина, для которой мир разделился на идеальный порядок и тех, кто должен быть уничтожен за его нарушение.

Её отношения с отцом стали ещё более натянутыми и сложными. Старый волк криминального мира, он сам годами взращивал в дочери хищницу, оттачивая её волю и беспощадность. Но этот новый гнев был иным. В нём не было расчетливости — это была дикая, первобытная стихия, которую невозможно было ни предсказать, ни обуздать. Он видел, что его наследница превращается в силу природы, перед которой даже его авторитет начинал блекнуть.

— Гнев — это инструмент, а не хозяин, дочь, — однажды мягко заметил он, наблюдая за дочерью в её кабинете. Она методично, с ледяным спокойствием сжигала досье на конкурента, который всего лишь раз посмел перейти им дорогу в порту. Досье еще не было закрыто, но для Гермионы этот человек уже был мертв.

— Иногда хозяин должен напомнить инструменту, кто здесь главный, — не оборачиваясь, ответила она. Её взгляд был прикован к тлеющим углям, в которых отражалось всё то же багровое сияние. — Я не подвластна гневу, папа. Я и есть гнев.

Мистер Грейнджер лишь тяжело вздохнул, уходя в тень коридора. Он безумно гордился её сокрушительной силой, но в глубине души его леденил страх: он понимал, что разум его дочери постепенно сгорает в этом идеальном пламени.

Наконец, она выследила Элиаса Торна. Заброшенный склад на промозглой окраине магического квартала был идеальным местом — серые стены, запах гнили и ни одного лишнего свидетеля. Торн собирался провернуть там сделку, о которой «семья» не должна была узнать. Гермиона пришла одна. Ей не нужны были боевики отца — гнев дарил ей своего рода искаженную, кристальную ясность, где каждое движение врага казалось замедленным.

— Гермиона Грейнджер? Как вы... — Торн осекся, увидев её силуэт в дверном проеме. Его подельники, опытные наемники, мгновенно вскинули палочки.

Она не произнесла слова предупреждения. Резкий взмах палочки — и воздух вокруг наемников буквально взорвался. Тела мужчин изогнулись под немыслимыми, анатомически неверными углами; кости хрустнули в тишине склада, и они рухнули, не успев даже вскрикнуть. Чистая, беспримесная ярость текла по её венам, превращая магию в хирургически точное и сокрушительное оружие.

Торн, побелев от ужаса, бросился к запасному выходу, но Гермиона двигалась быстрее любой тени. Она не использовала Аваду Кедавру — это было бы слишком быстрым и милосердным избавлением. Её заклинания были иными: рвущими плоть, парализующими нервы, заставляющими чувствовать каждую секунду агонии. Её физическая подготовка, плод многолетних тренировок с лучшими наставниками отца, идеально дополняла темную магию. Она ломала его волю по кусочкам, наслаждаясь каждым его судорожным вздохом.

— Ты посмел отнять то, что принадлежало мне по праву, — прошипела она, нависая над ним. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза светились торжествующим безумием. В них не осталось места для жалости или сомнений. — За каждое мгновение, что я потратила на мысли о твоем предательстве, ты заплатишь вечностью боли.

Она не даровала ему быстрой смерти. Она позволила своему гневу полностью поглотить его, растягивая пытку до тех пор, пока от когда-то дерзкого мага не остался лишь исковерканный, скулящий комок плоти, чей шепот ужаса навсегда впитался в стены склада.

Когда Гермиона вышла на свежий ночной воздух, на её лице не было ни следа усталости, ни капли чужой крови — лишь мрачное, глубокое удовлетворение. Гнев не ушел вместе с завершенной местью; он стал её кожей, её дыханием. Он горел в ней ровным, холодным пламенем, диктуя каждое следующее решение и каждый беспощадный поступок. Гермиона Грейнджер окончательно превратилась в воплощенную ярость, и она ни о чем не жалела. Грех Гнева стал её королем, её богом и её вечной тюрьмой, в которой она теперь правила с абсолютной, неоспоримой властью.