Глаза

Жара. Адова жара накрыла фронты. Передовая ревёт разрывами и пламенем лесных и полевых пожаров от поджогов стрельбой и сбросами дронов. Дым перемешивается со столбами мелкой пыли. Чёрные выгоревшие проплешины покрываются седой пылью. Седые леса и поля. Седая от боли земля. Седые от войны люди. Седые души солдат.

Пикап крадётся по лесной дороге, прижимаясь к нависающим над дорогой кустам, стараясь не поднимать пыльного шлейфа. Машина крадётся, в кабине попискивает дрон-детектор, и всё внимание пассажиров на дрожащую кривую графика. Страшно? Страшно осознавать, что ты всё время под прицелом и не можешь повлиять на несущуюся с неба механическую смерть. Машина проскакивает выгоревшее пятно, огромной серой крысой ныряет в вырытое укрытие и тут же насторожено затихает. В тишине потрескивает остывающий мотор, тихо попискивает и рисует свои сумасшедшие графики электронная штуковина. Надоевшим фоном канонада. Человеческий мозг так устроен, он вздрагивает от резкого безобидного хлопка лопнувшего детского воздушного шарика и отсекает в ненужный фон грохот мощных орудий и чужие разрывы, когда это становится постоянной музыкой войны. Идём под сенью ещё целых деревьев и навесов из масксетей, прикрывающих тропу на пункт управления.

Вглядываюсь в лица. Самое говорящее в лицах - глаза. Глаза всегда лучше всего передают эмоции и состояние человека. Это придумано не мной, это аксиома. Под навесом в кустах снимают и сваливают на землю пропотевшее насквозь снаряжение вышедшие только что из боя штурмовики. Бордовые, будто обожжённые лица. Влажные дорожки стекающего пота сквозь пыль, сажу и пороховую копоть. Промокшие насквозь футболки и рубахи. Движения дёрганные и нелогичные. Кажется, невзирая на жару, вокруг ты видишь пар, исходящий от их тел, оружия, сваленных под деревья бронежилетов. Зрачки расширены, будто чёрные воронки притягивают и засасывают тебя в омут эмоций, до конца не пережитых человеком. Красные от полопавшихся сосудов белки глаз и чёрные воронки смертельной бездны. А там? Там грохот разрывов, короткие перебежки, султаны поднятой взрывами земли, треск автоматных и пулемётных очередей в упор. Брызжущая фонтанами кровь. Крики раненых, скрипящие от крови жгуты и горячая кровь на руках. Хлопки гранат, шелест дронов и огненные шары термобаров. Пронзительный свист не твоих пуль и осколков. Стекленеющие глаза убитых твоих товарищей и врагов.

Скинув снаряжение, штурмовик падает под дерево, льёт на голову воду из бутылки. Прозрачная вода, блестя и переливаясь на солнце бриллиантовой россыпью, падает на лицо, остужая эмоции и глаза. Бутылка пустеет, выплёвывая последние капли, черная от копоти рука сжимает её до хруста и падает на рыжее покрывало опавшей хвои. Взгляд невидяще упирается в глубокое голубое небо.

Чуть в стороне пожилой солдат, блестя загоревшей до черноты спиной, роет укрытие. Взгляд всё понимающих мужицких глаз останавливается на штурмовике. Взгляды встречаются. Точнее это глаза пожилого солдата будто впитывают глубокий мрак почерневших глаз штурмовика, невидяще погружённого в небеса. Он далеко, он ещё там, среди грохотов и разрывов нуля, грохот орудий второго эшелона для него, побывавшего там, - глубокая тишина. Лицо пожилого на мгновение дёргает судорога боли. Обстоятельно, по-хозяйски воткнув лопату в песчаный бруствер, оббив ладони друг об друга от песка, он выпрыгивает из неглубокого укрытия. Берет в тени одну из двух полагающихся ему по норме бутылок воды и идёт к штурмовику. Идёт будто по нити, проложенной пустым взглядом. Подходит и молча протягивает бутылку с водой. Взгляд штурмовика вздрагивает и приобретает осмысленное выражения. Мгновение они смотрят друг на друга. Один с болью и пониманием, второй будто с вопросом:

«Жив? Жив ли я. А они, мои товарищи? Понимаешь ли ты меня, солдат?»

И ответ, тихий ответ, одними глазами:

«Понимаю!»

Два солдата, отец и сын. Короткий кивок благодарности. Пожилой так же коротко кивает в ответ. Штурмовик откручивает пробку и бережно пьёт прохладную воду короткими глотками. А его глаза медленно наполняются голубой глубиной тихого неба.

В моём мозгу, в душе, в сердце, да, наверное, уже в печени и кишках за эти два года сотни этих взглядов и глаз. Они буровят душу до самых пяток и корней волос. Они будят по ночам и не дают заснуть. Дёргают, смотрят и вопрошают. Я не знаю, что им ответить. Самое глубокое на земле - это глаза видевшего смерть солдата и матери, потерявшей сына.

Сергей Мачинский, подполковник в отставке. Был добровольцем в зоне СВО, спецпредставителем губернатора Ленинградской области по взаимодействию с воинскими частями в зоне специальной военной операции. Сейчас депутат Законодательного собрания Ленинградской области.