Глаз бури

1

– Контроль – единственный способ сохранять спокойствие.

Озвучив любимое утверждение, Анна Алексеевна сухо улыбнулась таксисту. Поправила очки и аккуратно сложила руки на коленях. Взгляд ее говорил: «Посмотрите. Я сама безмятежность, не правда ли? Всё потому что моя жизнь – в моих руках».

Щурясь от утреннего солнца, она пристально разглядывала дорогу. Хаотичное движение машин напоминало вавилонское столпотворение: одни тормозили на светофорах, видимо не выспавшись. Другие вертелись из ряда в ряд и подрезали, явно опаздывая на работу. Третьи делали и то, и другое.

– Спокойствие? – переспросил таксист и усмехнулся. – По мне, так это сплошное напряжение. Вы же не Атлант, чтобы держать небо. Захочет упасть, пусть себе падает. 

– Что вы имеете в виду? – с некоторой враждебностью в тоне поинтересовалась женщина, сжав губы.

– Да вон вы глаз с дороги не спускаете. А могли бы откинуться в кресле и вздремнуть… Без обид, но вы какая-то вареная.

Прозвучало все-таки обидно. Анна Алексеевна достала из сумочки карманное зеркальце с увеличением. Смотреться в него она не любила: при ярком дневном свете проступали морщинки в уголках глаз, на черных волосах виднелась первая проседь. А главное, ее выдавал потускневший и несчастный, отчего-то виноватый взгляд. 

«А ведь мне нет еще пятидесяти», – вздохнула женщина. Убрав зеркальце, цыкнула и мотнула головой, стряхивая меланхолию. Садясь вперед на пассажирское сиденье, она неизменно провоцировала водителей. Не внешним видом – одета она всегда строго и закрыто. Но просто тем, что сидит рядом.

Общаться с ними она не желала и всячески это подчеркивала: односложно мычала вместо ответа, вставляла в уши наушники, просила включить музыку. А потом и вовсе подключила в настройках приложения функцию «молчаливый водитель». 

Не помогло. Ей продолжали рассказывать о малолитражных двигателях, сложностях с любовницами и плюсах «работы на дядю». И Анна Алексеевна терпела: настолько важно ей было самой следить за дорогой.

2

Перед тем как уехать, этим утром Анна Алексеевна возвращалась в квартиру аж дважды. В первый раз проверить, что закрыты окна (она боялась, что в дом залетит пыль, мусор или недальновидная чайка). Во второй – убедиться, что выключила тостер. Уходя из дома в последний раз, она все-таки кое-что забыла: показать в зеркало язык… И потому морально готовилась к происшествиям.

– Чего вы замолчали, а? – нарушил тишину водитель. – Я вас обидел?

– Молодой человек, – учительским тоном произнесла женщина. – Вы бы лучше столько внимания уделяли дороге, сколько мне. Вон, поворотник не включили.

Сказав это, она тут же покраснела. Дорога меняла направление, и таксист оставался на своей полосе, продолжая движение. «Поворотник» тут не нужен.

– Кажется, просек, – усмехнулся таксист и подмигнул. – У вас что-то вроде этого... Страха полета?

– Причем тут аэрофобия? – не поняла Анна Алексеевна. – Мы разве в самолете? 

– Нет. Но от вас здесь зависит не больше, так-то. 

«Хам», – подумала женщина и на секунду-другую перевела взгляд с дороги на него. Крупными чертами лица, черными глазами и смешливостью он походил на Аладдина. Только чудес и приключений женщине совсем не хотелось.

– Во, зацените! – заявил таксист и перевел кресло в лежачее положение, так что руки его едва доставали до кончика руля. – Я с детства за баранкой, даже лежа вести могу.

Женщина быстро и в ужасе перекрестилась, хотя никогда не считала себя религиозной. 

– Хватит паясничать, – скомандовала она таким тоном, что он тут же выпрямился, но не оставил попыток с ней разговориться.

– Чего вы такая жесткая? – допытывался он. – Случилось что?

Внутри у Анны Алексеевны что-то всколыхнулось. Она привыкла жить и работать одна. Ей так давно хотелось выговориться. Но она промолчала, продолжая следить за знаками, автомобилями и дорожной разметкой – с тяжелым чувством надвигающейся бури. «Сегодня – слишком важный день, чтобы тратить силы на душевные излияния со случайными незнакомцами».

– Все пройдет великолепно, – шепнула она себе и трижды плюнула в сторону водителя: «Тьфу-тьфу-тьфу».

Вот только о дерево так и не постучала – в салоне не нашлось. Именно это, по мнению Анны Алексеевной, и стало началом конца. 

3

– Припаркуйтесь здесь, пожалуйста, – попросила женщина, указывая на неприметную арку, каких в центре Петербурга не сосчитать: точно пещера, та поджидала, зияя беззубой чернотой. 

В волнении Анна Алексеевна закопошилась в сумочке, отыскивая пачку сигарет. Поездки жутко ее выматывали. А сегодня она и без того на нервах.

– Вы бы подождали минутку, – сворачивая во двор, водитель махнул на сигарету в ее зубах. – Не люблю я этого. Вы же женщина, в конце концов.

Анна Алексеевна не стала на прощанье заводить спор о равенстве полов. Судя по виду, именно этого и ждал водитель. Даже когда она рассчиталась, оставив на чай, тот продолжал выжидающе смотреть на нее черными глазами. Он так напоминал ей сына. Сама от себя не ожидая, женщина достала из сумочки и протянула визитку.

– Вы свободны сегодня в девять?

– О как! – воскликнул водитель, принимая синюю карточку. – Свидание?

Анна Алексеевна терпеливо дожидалась, пока он рассмотрит визитку с обеих сторон. «Анна Говард, скульптор восковых фигур». 

– Вечером открытие моей выставки, – неожиданно замявшись, пояснила женщина. – На подготовку уйдут все мои силы, и я очень хотела бы уехать домой с человеком, который водит… Пристойно. Что скажете?

Водитель улыбнулся и кивнул. 

– Руслан, – представился он, протягивая руку. – С радостью бы посмотрел на ваши скульптуры.

– Думаю, это лишнее, – ответила она, с некоторой неловкостью ответив на рукопожатие.

Она огляделась вокруг, проверив, что ничего не забыла (заглянула даже на заднее сиденье). Вышла из машины и уже захлопнула было дверь, но водитель ее окликнул: 

– Это и есть вход? Хоть бы вывеску повесили!

Анна Алексеевна равнодушно ему махнула, сделав вид, что не услышала.

Отперев тяжелую железную дверь, она вошла в мир, где по-настоящему чувствовала себя хозяйкой. Немые и неподвижные, здесь ее ждали те, с кем она провела месяцы и даже годы. И не против была провести остаток своих лет. 

Они никогда не перечили и не противились ее воле. Никогда не ошибались. Их было проще всего контролировать. Каждого здесь она знала вдоль и поперек. Они были ее семьей, ее детьми. Ее драгоценными восковыми фигурами. 

4

Ветхое здание сыпалось на глазах: чтобы сделать галерею из бывшей коммуналки на первом этаже, пришлось приложить немало усилий. Шпатлёвка пожелтевших стен и новый паркет, кондиционеры и проводка во всех трех выставочных комнатах для освещения каждой скульптуры. 

Последние полгода Анна Алексеевна контролировала и ругалась со всеми рабочими, но сложнее всего пришлось с электриками: в последний момент они просто не выдержали и исчезли. А оголенные провода все также путались и угрожающе нависали над залами. 

Бессильная повлиять, Анна Алексеевна решила сфокусироваться на том, что находится на уровне глаз: вокруг кипела работа и требовала ее внимания. Сделав глубокий вдох, женщина пошла в обход по комнатам. 

Первый повод для тревоги поджидал уже в холле, целиком отведенном под фуршет, музыку и буклетики с описанием экспозиции. Уставленный тарелками с холодными закусками, стол оказался накрыт аляповатой и безвкусной скатертью («Откуда она взялась?» – ужаснулась Анна Алексеевна). Тут же стояли запотевшие бутылки шампанского («Почему не в холодильнике?!») 

Двое молодых поваров занимались сервировкой стола, а точнее, щипали виноград и кидались им друг в друга. Женщина вошла тихо как мышь. Так что оба чуть не подпрыгнули.

– Анна Алексеевна! – вскрикнул один, смахивая виноградину носком ботинка. – Сейчас мы все уберем!

– Мы уже закончили, вот и маялись дурью, – поддакнул другой и подошел вплотную к женщине, разглядывая, точно ожившую скульптуру. – Вы э-э-э… Какая-то бледная.

– Мы с вами в расчете? – сухо спросила женщина, оба кивнули. Она прибавила, не повышая голоса: – Тогда до свидания.

Повара переглянулись. Анну Алексеевну била невидимая дрожь гнева. Стиснув зубы, она произнесла тем же непоколебимо сдержанным тоном:

– Ну же, господа. Дверь там: квадратная, прямоугольная. Не промахнетесь. – Повара всё не двигались с места, и тогда женщина прикрикнула: – Кыш, не то вымету вас вместе с виноградом!

Повара не стали дожидаться веника и поспешно ретировались. Цыкнув и мотнув головой, Анна Алексеевна критически взглянула на стол и отправилась в следующий зал, где девушка собирала и раскладывала букетики по корзинкам. Все так же бесшумно, женщина подкралась и нависла над флористом.

– Мне хотелось бы в композиции больше белого и черного, – сказала Анна Алексеевна. Девушка вздрогнула и от неожиданности выронила цветы.

– Но… – нахмурилась она. – Цветы не бывают черными.

– Я указывала это в заказе, – парировала женщина. – Никаких ярких цветов. Переделайте.

Девушка уткнулась в телефон, видимо, проверяя заказ. Затем извинилась и направилась к выходу, пообещав съездить и уточнить информацию на базе. Анна Алексеевна проводила ее долгим угрюмым взглядом, зная, что та уже не вернется переделывать работу. 

В последнем зале тучный мужчина на стремянке громко и смачно матерился, вешая гирлянды на длинные полупрозрачные тюли, путаясь в них и спотыкаясь. Какое-то время Анна Алексеевна наблюдала за ним как за мухой в паутине. Затем откашлялась, давая о себе знать. 

Мужчина беспомощно повис, виновато раскинув руки. И начал бормотать что-то про дурацкие крючки. Анна Алексеевна вытянула руку перед собой, жестом призывая его замолчать. Помогла ему выпутаться и проводила до двери. Заплатила и попрощалась.

Теперь она осталась одна. Куда ни взгляни, ситуация выглядела неудовлетворительной. Но Анна Алексеевна была не из тех, кто просто так опускает руки. 

5

– По крайней мере теперь все зависит от меня, – выдохнула она и засучила рукава белой блузки. 

Переводя дыхание, чтобы прийти в себя, женщина неспешно прошлась по галерее, разглядывая каждую скульптуру. Белоснежные и рельефные, они словно замерли на пике молодости и красоты. В каждой детали угадывалось болезненное стремление автора к совершенству. 

Отточенные до анатомических мелочей, скульптуры казались живыми. Но Анна Алексеевна любила именно их мертвую красоту и завершенность. Они – ее проводники, помогающие сбежать от вопиющей абсурдности жизни, ее несправедливости и несовершенства.

Наконец, женщина опомнилась и взглянула на часы. Уже скоро придут первые посетители. Раскиданный по полу виноград и беспорядок на столе; никуда не годные корзинки цветов; витки гирлянд на провисшей тюли. Вот он, мир во всей его красе. Женщина вспомнила фразу таксиста: «Вы же не Атлант, чтобы держать небо». 

– Почему же? Я удержу, – улыбнулась себе она. – Я наведу здесь идеальный порядок. 

Первым делом Анна Алексеевна отправилась в холл, к бутылкам с шампанским. Не чтобы напиться – хотя настроение позволяло, – а убрать в холодильник до прихода первых посетителей. 

– Теплое, оно гадко на вкус, – бросила в воздух она.

Случайно раздавила виноградину ботинком. И вдруг почувствовала себя такой грязной, что захотелось немедленно скинуть всю одежду и помыться. Дважды, трижды. Грязь, хаос, жизнь. 

На помощь пришло несколько матерных слов, любезно предложенных электриком. Анна Алексеевна попробовала произнести каждое, громко и отчетливо: «Нахуй», «Епта», «В пизду». Странные слова. Ей понравилось. Напряжение не ушло, но снизилось до комфортного уровня.

И тогда она принялась за дело. Достала веник и подмела пол в холле. Убрала скатерть и нагромождение посуды, расставила ее аккуратно и симметрично.

Побежала в другую комнату и «ощипала» корзинки, вынув из них розовые и красные цветки и оставив только белые. Распутала клубки гирлянды, развесила и расправила тюли. Выдохнула и села ждать. Теперь – когда Анна Алексеевна сделала все сама – все, наконец, выглядело идеально.

– Блестит как в рекламе Мистер Пропер, – улыбнулась она.

6

Наконец, настало запланированное время открытия. Стукнуло три часа, но никто так и не пришел. Четыре, никого. Cгорбившись сидя на стуле, женщина сверлила глазами часы. На запястье, на стене, в телефоне.

Наступил вечер. По-прежнему никого. И удивительно, она ничуть не огорчилась. Просто сидела в темноте и теребила крестик на груди. Радуясь, что никто не потревожит и не прервет идеальную атмосферу. Не станет разглядывать скульптуры, в которых сквозила ее личная трагедия.

Но дверь все-таки скрипнула – и вошел Руслан. В темных мешковатых штанах и ветровке, явно вымотанный с дороги. Анна Алексеевна очнулась и испуганно посмотрела на него. 

– Что, уже девять?

– Нет, приехал пораньше. Я же сказал, что хочу зеценить ваши скульптуры, – он огляделся. – А где все?

Женщина пожала плечами. Встала и жестом пригласила идти за ней. Прошла по всем комнатам, щелкая выключателями. Яркий серебристый свет пролился на восковые тела и лица.

Руслан медленно обходил каждую фигуру. Он то чесал затылок, то подносил руку к лицу и задумчиво потирал подбородок, точно заядлый искусствовед.

– Ну, что скажете? – с надеждой в голосе спросила женщина.

– Что скажу? – весело переспросил он. – У вас, кажись, какая-то фиксация на мальчиках? Половина скульптур, – он неопределенно махнул рукой, – один и тот же юноша. Кстати, чем-то похож на меня.

– Это мой сын.

– И как, он не против позировать?

– Он погиб в автокатастрофе, – глухо и монотонно отозвалась женщина. – И живет теперь только здесь.

– Так вот что у вас стряслось… – протянул Руслан вместо соболезнований. 

– Хотите чего-нибудь выпить? – дрогнувшим голосом спросила Анна Алексеевна. – Я – да.

Оба молча направились к фуршетному столу. Руслан откупорил бутылку, и с громким «Бах!» пробка стрельнула в потолок. Принимая бокал, Анна Алексеевна слабо улыбнулась и предложила тост:

– За жизнь?

– За жизнь!

И только они чокнулись, над головами что-то зловеще зашипело и затрещало. Заискрилось, задымилось. Рыжие искры брызнули и посыпались с потолка. Вскоре зал и восковые скульптуры оказались под огненным дождем. Руслан тут же выбежал наружу, а Анна Алексеевна стояла и смотрела прямо перед собой, не убегая и даже не покрывая головы. 

– Это катастрофа, – сказала она со странным чувством освобождения.

Так долго она боялась и береглась, стараясь избежать бури. И вот она бушевала вокруг. Точно пригвожденная, Анна Алексеевна стояла и завороженно наблюдала неподконтрольный мир. В эту минуту она чувствовала себя спокойным и неколебимым центром, глазом бури. 

7

Руслан вернулся с огнетушителем, он что-то кричал и тянул ее наружу, но Анна Алексеевна не хотела идти. Она любила свои скульптуры и желала остаться с ними до конца. 

Настала очередь Руслана обильно и щедро материться. Вскоре все покрыла белая пена. Мир вокруг плыл и тек перед глазами. Руслан орудовал огнетушителем, а Анна Алексеевна открывала бутылки шампанского, поливая ими все вокруг. Она громко и от души хохотала: впервые с того дня, когда ей позвонили и сообщили об аварии, в которую попал ее сын. 

Маленькую вечность спустя, измотанные и взмокшие, оба бессильно опустились на затопленный и липкий пол, пропахший жженым деревом и сладковатым запахом топленого воска.

– Надо же… – пробормотал Руслан, вытирая рукавом пену с лица. – Это – лучшая выставка, на которой мне довелось побывать! И без обид, но скульптуры стали намного круче.

Снизу вверх Анна Алексеевна оглядела подтекшие от огня некогда идеальные фигуры. Теперь они плакали, они страдали. Они жили. И красноречиво говорили о боли, которую она пережила. 

Руслан снова прервал тишину:

– Вы ведь так никого и не пригласили, не правда ли? 

– Я организовала эту выставку… – пробормотала женщина и помотала головой, словно не понимая.

– А кто-нибудь об этом знает? 

– Что? Нет, с меня довольно хаоса.

– Хотите непрошеный совет? – вставил Руслан. – Если вам интересно мнение людей, вам нужно пригласить этих людей. Понятно?

Анна Алексеевна кивнула и кое-как поднялась на ноги, подкосившиеся от пережитого.

– Поехали домой? – попросила она. – Я что-то очень устала.

По дороге Руслан пообещал ей вернуться и помочь навести порядок. Анна Алексеевна благодарила, по-матерински держа его за руку. Этим вечером по пути домой она впервые закрыла глаза и задремала рядом с водителем.