Глава третья

Когда вся западная часть небосклона начала наливаться раскалённым соком заходящего солнца, я почти не чувствовал шеи. Проходили часы ожидания, а полог каганского шатра даже не шелохнулся. Мне приходилось постоянно задирать голову, чтобы не пропустить появления брата. Всё это время я оставался внизу, с теми, с кем и пришёл сюда. У нас тоже полыхал костёр, варилась еда, но я почти ни с кем не разговаривал и лишь изредка позволял себе отвлечься — перекусить или отойти по нужде. Трижды я замечал, как у входа в ставку Залмана менялась стража. Стоять без движения было делом не из лёгких.

И вот, когда я в очередной раз дал слабину, чтобы размять затёкшие позвонки, надо мной раздался громкий металлический звон. В лагере воцарилась тишина. Я огляделся и увидел, что теперь уже все смотрят в сторону каганской ставки. Преодолевая ноющую боль, я тоже задрал голову.

У самого края горы возвышались две фигуры — в одной из них я узнал брата. Позади, полукругом, выстроился десяток воинов. Отдельно стоял человек, державший в руках длинную палку с круглым набалдашником. Большой бронзовый гонг, раскачиваясь, то и дело вспыхивал, ловя последние лучи солнца, и вибрировал, издавая звон.

Человек рядом с Тукаем был облачён в богатый плащ с меховой оторочкой, а голову его венчала островерхая шапка, тоже украшенная мехом. Это был Залман. Каган дождался, когда все замолкнут, и приветственно поднял правую руку.

— Да пребудет с нами сила небес! — голос у него был глубокий и звонкий. Совсем не такой, какой ожидаешь услышать от человека, в чьих волосах, как выразился Садык, «достаточно много серебра». — Завтра на рассвете мы выступим к Такару. То, ради чего мы проделали весь этот путь, не позволяет мне пойти с вами. Поэтому вас поведёт вот этот славный воин.

Сказав это, Залман положил руку на плечо Тукая, и я невольно присоединился к удивлённому вздоху, прокатившемуся по лагерю. Лица брата я не разглядел, но был уверен — он выглядит изнурённым. Когда Тукай, в сопровождении всё того же Садыка, спустился вниз, я убедился: день дался ему нелегко.

Ночь прошла спокойно. Едва небо на востоке зарделось, весь лагерь пришёл в движение. Кочевники выдвигались небольшими отрядами — по несколько десятков человек. Но прежде, чем это произошло, от живого муравейника отделилась сотня всадников во главе с самим Залманом. Я был среди них. Пока мой брат уводил остальное войско в сторону Такара, я уходил на юг.

Подо мной был молодой рыжий жеребец с белой отметиной на лбу. Мы двигались рысью по узкой тропе. Без знамен. Морды лошадей были обмотаны тряпками. Никто не разговаривал. У меня было время обдумать своё новое положение.

Теперь я снова один. Увижу ли я брата — неизвестно. Тукай рассказал мне всё, что обсуждалось в каганской ставке. Залман не скрывал от чужеземца своих намерений, а брат — от меня. Так я узнал, что Кай Руми, пришедший к власти в Такаре, объявил: отныне город находится под опекой Тау, тёмного джина. Несогласных казнили на форуме. Остальные покорились.

Самого джина никто не видел. Говорили, что Тау может быть где угодно и принимать любые обличия. Такарцы запуганы и слабы. Город заполонили уроды-полулюди, вырвавшиеся из подземелья вслед за своим хозяином. Темные врата, где-то в южных скалах, так и не были закрыты. Каждую ночь они изрыгают сотни страшных тварей из мира мёртвых. И теперь мы направлялись именно туда. Я исполнял приказ брата. Его слова, сказанные этой ночью, навсегда врезались в память:

— Завтра ты уйдёшь с Залманом. Только он знает, как закрыть Темные Врата. Иначе наружу выберется столько тварей, что мы никогда не одолеем джина. Каган хочет, чтобы я повёл войско на Такар — я знаю, как устроена его оборона. Я уже послал Сутэя в Телен за подмогой. Мы отвлечём Кая Руми, пока вы будете закрывать врата. Каган собрал тридцать тысяч воинов — меньше, чем гарнизон Такара. Если помощь не придёт, мы долго не протянем. Но я должен пойти на это. Если меня убьют — ты позаботься о том, чтобы наш город не пал вслед за Такаром. Я буду молиться за тебя, брат.

Сказав это, он завалился на бок, поджал ноги, положил руку под голову — и захрапел. А я так и не сомкнул глаз. Поэтому теперь едва держался в седле, борясь со сном. Мерное покачивание жеребца уносило меня в мир сновидений.

Мне снился наш старый дом и мама. Снились люди, которых я не видел много лет. Снилась жизнь, которую будто прожил кто-то другой, а не я. А потом мой рыжий скакун мог внезапно взбрыкнуть — и я резко возвращался в реальность. Но ненадолго.

Когда, в очередной раз погружённый в дрему, я увидел, как нас со всех сторон окружает отряд, состоящий исключительно из дев, я был уверен, что это снова сон. Но я не проснулся.

Мы были взяты в кольцо так внезапно, что никто не понял, что происходит. Несколько сотен всадниц со скрученными на затылке косами и натянутыми луками остановили наше движение. Это были сактарии — южное племя, состоящее из женщин. До этого момента я считал их выдумкой бродячих сказителей, а теперь видел собственными глазами.

Они были молоды. И невероятно красивы. Ни в Телене, ни в Такаре я не встречал подобных девушек. Без шлемов, без доспехов. У одной из воительниц за спиной трепетал на ветру серый плащ. Именно она заговорила первой:

— Кто вы такие и зачем вторглись в наши земли? — её голос ласкал слух, и никто из нас не поверил бы, что она может выпустить стрелу.

— Я — Залман, сын Кейки, каган аламеев, — ответил он.

Воительница ослабила тетиву.

— Уговор был на сотню, а вас — сто один, — сказала она, указывая на меня стрелой. Её изумрудные глаза загорелись так, что меня обдало жаром с ног до головы. Я едва не выпал из седла.

— Ты не назвалась, дочь сактариев, — напомнил ей Залман.

Ответила другая, что сидела на кобыле рядом:

— Перед тобой — принцесса Рина, родная сестра царицы Аларис.

Залман склонил голову, приложив ладонь к сердцу. Мы последовали его примеру.

— Приветствую тебя, Рина, дочь Гетиры. Я знал твою мать. Она была достойной царицей.

— Так почему вас сто один, вместо ста? — не отступала Рина, проигнорировав приветствие.

— Хорошо, можете убить одного из нас, — неожиданно предложил Залман, и ни один мускул не дрогнул у него. — Тогда нас останется ровно сто.

Рина выкрикнула короткое слово, непонятное мне, и девы опустили луки.

— Мы поступим иначе. Вот этого, — она снова ткнула в меня стрелой, — вы оставите у нас.

— Как угодно, — так же невозмутимо ответил Залман, и только тогда я осознал, что речь шла обо мне. Он распоряжался моей судьбой, как будто я был не человек, а конь или собака.

— В таком случае, всё в порядке, — заключила Рина и снова пронзила меня взглядом.

Я никогда не задумывался, как выгляжу со стороны. Своё отражение видел редко. Не мог предположить, что могло заинтересовать во мне эту женщину. Я был облачён так же, как и все аламеи: в узкие штаны из тонкой шерсти, сапоги с загнутыми носами, плотную жилетку с пластинами поверх короткой туники. На поясе — изогнутый меч, на седле — щит с пучком конских волос в центре.

Но я был уверен: во взгляде Рины был интерес. Сильный интерес.

Мы снова двинулись в путь — теперь уже в сопровождении обитательниц этих диких мест. Никаких троп больше не было. Нас окружала великая южная пустыня. Я слышал за спиной насмешки аламеев. Им было весело: вот, мол, парень из Телена станет рабом женщин-воительниц.

А я и сам не видел для себя другой судьбы.