Глава четвёртая

Впервые об этом странном народе я услышал ещё в детстве — от одного из ветеранов княжеской армии, повидавшего за годы службы немало стран. Такие частенько покупали дома в Квартале теней, ведь списанным солдатам от княжеской казны почти ничего не оставалось. Этот старый вояка, едва утолив хмельную жажду, любил собирать нас, местную детвору, и рассказывать свои небылицы. Сейчас я жалею, что тогда ещё не обладал волшебным даром — передавать услышанное на бумаге. Имени того человека моя память давно избавилась, зато обрывки его рассказов я помню до сих пор.

Вот что он говорил о племени южных воительниц: сактариями называл себя народ, поселившийся у северных отрогов Чёрных скал — на самой границе Барсии. От всех остальных детей Алаш их отличала одна необычная черта — главенствующую роль в племени играли женщины. Они ходили на войну и на охоту, их поднимали на царской кошме, и они же решали всё то, что в других народах полагалось мужчинам. Мужчин среди сактариев было мало, и почти все они были лишены прав. На каждые десять женщин приходился один мужчина. Их обязанности сводились к уходу за скотом и поддержанию численности племени. Только женщины царственной крови могли выбирать себе мужа. У остальных такой привилегии не было, но каждая была обязана родить. При этом из десяти родившихся мальчиков выживал, в лучшем случае, один.

Сактарии были кочевницами. Разбивая лагерь на новом месте, они окружали его высокой изгородью из колючих железных прутьев. Войти внутрь можно было через единственные ворота с двумя створками. Никаких башен, бойниц или рвов я не заметил. Это наводило на мысль, что воительницы огораживались не от врагов, а скорее от диких зверей, которые в последние годы и впрямь стали свирепее.

Едва мы приблизились к воротам на полёт стрелы, в лагере раздался монотонный стук — кто-то бил в гонг, предупреждая о нашем приближении. Мы не сбавили шаг, и когда первые ряды воительниц, посланных за нами, оказались у ворот, те раскрылись, словно по волшебству.

Я понял, что мои детские представления о народе, в котором роль мужчины взяла на себя женщина, были далеки от реальности. Сактарии не были мужеподобными бабищами с кулаками размером с кузнечный молот. Напротив, они выглядели нежными, с золотистыми — а иногда и почти светящимися — волосами и глазами самых разных оттенков. Эти женщины были молоды и прекрасны. Признаюсь, в глубине души я даже радовался тому, что меня действительно могут оставить среди них.

Сопровождавшие нас воительницы, оказавшись внутри лагеря, тут же спешивались и быстро растворялись среди своих соплеменниц, вышедших поглазеть на чужаков. Лишь Рина осталась в седле — она взяла на себя роль проводника.

Мы медленно продвигались сквозь живой коридор из выстроившихся сактарий. Они встречали нас улюлюканьем, заглушавшим даже грохот гонга. Некоторых аламеев происходящее только забавляло. Они выкрикивали похабности воинственным красавицам и показывали неприличные жесты.

Впереди, поверх непокрытых голов с причудливыми узелками из кос, показалась острая макушка ярко-алого шатра. Над ним на ветру трепетал флаг того же цвета с изображением трёх львиц. По мере приближения к нему улюлюканье стихало, и вскоре над лагерем повисла полная тишина.

Шатёр царицы Аларис, как и весь лагерь, был квадратной формы. Перед его входом сактарии оставили свободной небольшую площадку. Мы выехали на неё и начали спешиваться. В свою обитель владычица юга никого не впустила. Вместо этого она сама предстала перед нами. В тот миг я засомневался, что её и Рину, уже спешившуюся и вставшую рядом, родила одна и та же женщина.

Аларис тоже собирала косу на затылке, но волосы у неё были не золотистые, как у сестры, а чёрные. Такими же были и её глаза — тёмные, как безлунная ночь. Её стан облегал короткий синий камзол, перехваченный широким кушаком. На боку висел лёгкий прямой меч.

От этой женщины веяло холодом власти. Она одновременно притягивала взгляд и вызывала страх.

Залман шагнул вперёд, приложил ладонь к сердцу и слегка поклонился.

— Пусть небо над твоей головой будет ясным, царица!

— Да хранят тебя духи наших предков, каган, — величаво, слегка растягивая слова, ответила Аларис.

Рина приподнялась на цыпочки и что-то прошептала сестре. Та внимательно выслушала, кивнула и спросила:

— Ты уже успел найти себе провожатого?

— Нет. Но уверен, ты сможешь мне с этим помочь.

— Обсудим это в моём шатре, — предложила Аларис и добавила: — Извини, но твоим людям придётся подождать за пределами моей ставки. Сактариям запрещено общение с чужаками.

— Почему? — уточнил Залман.

— Потому что большинство чужаков, заглядывающих в мои владения, — мужчины.

Каган понимающе кивнул, а по рядам аламеев пронеслись сдержанные смешки. Правда, веселье длилось недолго. Залман вскинул вверх руку с раскрытой ладонью — и все тут же смолкли.

— Этот пусть останется, — вмешалась Рина, указывая на меня.

Аларис никак не отреагировала на дерзость сестры. Аламеи снова заулыбались, но на этот раз и сам Залман рассмеялся. Я чувствовал, как заливаюсь краской, как пальцы вжимаются в ладонь от злости. На миг ярость даже лишила меня слуха. Я видел, как царица шевелит губами, но слова сливались со звоном в голове. Когда же он стих, я услышал лишь:

— ...она вправе распоряжаться им, как пожелает.

Залман, всё ещё с улыбкой, но уже без издёвки, подошёл ко мне. Положив руку на плечо, он сказал почти ласково:

— Если наша затея не удастся, я найду способ предупредить тебя, чтобы ты смог сбежать. Не бойся неизвестности. Быть может, твоя участь окажется куда завиднее нашей. Начинается война, и вряд ли тебя назовут её главной жертвой. Ты будешь жив, и здоровью твоему ничего не угрожает. А это уже многое. Если будет угодно Небу, мы ещё встретимся.

Последние слова были сказаны почти по-отечески. Вслед за Аларис он скрылся за занавесками шатра. А я продолжал смотреть на лицо Рины. Она осталась снаружи. Между нами было не больше пяти шагов.

Потом всё пришло в движение. Сактарии начали потихоньку выдавливать чужаков из лагеря, а те, пятясь, отпускали непристойные шуточки. Доставалось и мне, но я уже не обращал на это внимания.

Я снова был во власти изумрудного сияния.