Глава 9. Сауле

Байжумин, конечно, лукавил с этим мнимым адъютантом. Ему было прекрасно известно, что Климов если и доедет до столицы Советского Казахстана, то только для того, чтобы отправиться куда-нибудь подальше. Что-что, а вылавливать диверсантов цепные псы комунизма умели всегда. К гадалке не ходи, а не успеет бывший адъютант (если, все-таки, не брешет!) ступить на перрон, как ему тут же ласты закрутят. Потому-то Байжумин и старался выведать у этого довольно скользкого типа как можно больше информации. Тот правда и сам, как оказалось, не за печкой родился, и раньше времени с козырями расставаться явно не собирался.

Предчувствия Байжумина оправдались. Климов привлек к себе внимание еще на станции. Подошли двое в штатском, и один в офицерском мундире сотрудника НКВД. Попросили документы. Следом последовал ожидаемый вопрос к Байжумину:

- Вы знакомы с этим человеком, товарищ подполковник? – холодно поинтересовался чекист.

- Никак нет. – отчеканил Байжумин, даже не взглянув на похолодевшего Климова.

Затем он даже не дожидаясь, когда его попросят, показал свои документы. На том и был отпущен. Уходя он услышал все тот же холодный голос чекиста:

- А вы гражданин, следуйте за нами.

По дороге в Алма-Ату Климов все пугал, что дело, в котором он предлагал участвовать, никак не может состояться без него самого, поскольку только он хранил в голове нужную информацию. Но все же суть была ясна и без того, чем адъютант-авантюрист никак не хотел делиться. И самым важным в этом деле был тот самый меч, который и сейчас был у Байжумина.

Климов рискнул, и у него не получилось. Байжумину рисковать было не нужно. Также, как и не нужно ему объяснять кому-то что находится в пестром свертке из китайского шелка, который полуседой русский офицер нес в левой руке.

У него было два часа на то, чтобы повидаться с семьей. Мысль об этом заглушала чувство вины, которая все же закралось в душу после задержания Климова. Он впервые увидит свою повзрослевшую дочь! И это важнее всего на свете. Потом ему нужно явиться в военный комиссариат, и приступать к делам, связанным с расформированием вверенного ему батальона.

Мимо со скрипом проезжала арба, нагруженная арбузами. Управлял ею босоногий веснушчатый мальчуган лет десяти в круглой тюбетейку.

- Здорова, джигит! – весело подмигнул ему Байжумин. – Прокатишь?

Мальчуган растянулся в щербатой улыбке, и потянул на себя вожжи. Байжумин уселся рядом с ним (больше свободных мест не было – все было занято арбузами), снял фуражку и накинул на бритую мальчишки, прямо поверх тюбетейки. Тот невероятно обрадовался, и гордо расправил острые плечи.

Ехать было недалеко. Семья Байжумина жила в бывшей казачьей станице, располагавшейся неподалеку от железнодорожного воказала. Теперь она вошла в состав города.

Скромный бревенчатый домик с небольшим палисадником и зеленым деревянным забором, ничем не отличался от других домов, точно таких же здешних построек.

Подъезжая, Байжумин спрыгнул с телеги, оставив на своем месте банку тушенки. Пацан-то вон совсем худой, пусть себе кушает. У самых ворот подполковник услышал предупредительное рычание. Видимо за время его отсутствия, старый Актос все-таки сдох, и жена взяла на его место другую псину. Бексултан Имангалиевич решил, что вне зависимости от того, успела ли эта животина получить кличку от хозяев, он будет звать ее Рэксом. Даже если она окажется сукой.

Галины дома не оказалось. Рассчитывая на теплый прием и слезы радости, подполковник совсем забыл о времени. На часах был полдень. Жена еще на работе. Она писала, что устроилась в махачкалинский завод № 182, который после эвакуации в 42-м преоразовался в машиностроительный завод имени Кирова. Работа там заканчивалось затемно. Но он был уверен, что для фронтовика-подполковника рукокодство предприятия сделает исключение и разрешит Галине оторваться от производства.

Осталось только розыскать это предприятие. Но с этим, как оказалось, проблем не возникло. Попадавшие полуседому подполковнику прохожие, охотно указывали ему нужное направление.

Как он и предполагал, вахтер на проходной долго сопротивляться не стал. Протелефонировал куда-то, и пообещал, визитеру, что его жена будет с минуты на минуту. Так и вышло.

Четыре гоода войны оставили на Галине особый отпечаток. Такой, впрочем, наверняка был у многих, если не у всех. Когда он уезжал, ей было сорок, и она была еще вполне привлекательной женщиной. Немного располневшей, зато с роскошными черными волосами, доставшимися ей от бабки – донской казачки. Ничего от той роскоши в ее волосах не осталось. Из под рабочей косынки выглядывали полуседые пряди. От краев глаз к вискам устремились тонкие морщинки. Уголки тонких губ очертили две складочки. Она сильно похудела, и казалась даже ниже ростом.

Они встретились взглядами, и в потухших ввалившихся глазах Галины, вновь вспыхнули знакомые искорки. Она бросилась ему на шею, осыпая его обожженное ветрами Манчжурии лицо множеством сухих поцелуев. Байжумин же стянул с головы жены косынку и глубоко вдохнул запах ее волос. Он всегда любил так делать.

Она забросала его вопросами в первые же секунды их встречи, и он старался ответить на каждый из них. И про то, почему редко писал, и про то, что не получал ранений, подполковник поведал ей по-военному – коротко и по делу. Потом, когда настала его очередь, он спросил про дочку.

Из писем он ззнал, что Сауле окончив училище, пошла работать в какую-то лабораторию. Галина постаралась как можно доходчивее объяснить мужу, как ее можно найти. Даже порывалась пойти с ним, но Байжумин не позволил ей этого. Радости-радостями, а трудовую повинность еще не отменили, и прогул считался серъезным проступком. Получив от жены подробную инструкцию передвижения по меняющейся с каждым днем Алма-Ате, подполковник отправился к дочери.

Лаборатория треста «Казцветметразведки», где трудилась Сауле, расположилась в еще недостроенном жилом доме, заняв весь подвал. Туда Байжумин и направился.

Дочку подполковник застал в самый разгар работы. Найдя ее взглядом, он невольно залюбовался своим ребенком. Байжумин был готов поклястся, что Сауле стала лучшим вариантом смешения азиатской и европейской расы. У нее были темно-каштановые волосы, большие голубые глаза и смуглая кожа.

Она, не поднимая головы, колдовала над какими-то колбочками и мензурками. Но вот одна из таких химических емкостей упала на белый стол, заливая его алой жидкостью. Наверное, серьезная оплошность для начинающего лаборанта. Но Сауле, кажется, было все равно. Случайно подняв глаза, она вдруг увидела человека, которого последние пять лет могла наблюдать только на фото. Из глаз ее брызнули слезы, девичьи плечи задрожали. Она бросилась на шею родителю. Бексултан Имангалиевич с удивлением обнаружил, что дочка ниже его всего на полголовы, а сам он всегда считал себя высоким.

Она стала совсем взрослой. В грудь Байжумину уткнулись два упругих бугорка. Он нежно обнял дочку за шею, прижался сухими губами к чистому высокому лбу. Затем легонько приподнял заплаканное лицо за подбородок.

Подполковник и сам не ожидал от себя такой нежности. Видимо это все-таки старость давала о себе знать. В следующем месяце Байжумину исполнится сорок семь. Годы берут свое. Также, как и ее матери, Сауле Бексултан Имангалиевич отвечал отрывисто и коротко, боковым зрением замечая, что превратился в объект всеобщего внимания. Все лаборантки, а были среди них и уже зрелые женщины, как-то притихли, украдкой поглядывая на счастливую встречу.

Байжумину вдруг стало стыдно. За то, что он смог вернуться к родным, а кто-то из их близких нет. На лице каждой второй блестели слезы, некоторые и вовсе тихо рыдали, уткнувшись в скомканные платочки, и в этом плаче было столько безнадеги и горя, что даже у сурового подполковника комок подкрался к горлу.

Рабочее место Сауле располагалось в самом дальнем конце подвала. И отец с дочерью решили, что благоразумнее им будет уединится. Байжумин предложил выйти на улицу. Так они и поступили.

Погода была ясной. Гулять в такое время года здесь было одним удовольствием. Еще в свой первый год жизни в Алма-Ате Байжумин отметил, что это очень ласковый город. Живописные хребты, которые местные жители прозвали Пестрыми горами, укрывали столицу Советского Казахстана от ветров, бушующих в этой части Азии.

Байжумин оставил у дочери свой походный рюкзак, зато планшет с документами и сверток с японским мечом прихватил с собой. Теперь нужно было как-то объяснить его предназначение дочери. Словно прочитав мысли отца, Сауле спросила:

- А что это у тебя, пап?

- Что? – машинально переспросил подполковник только ради дополнительной паузы для обдумывания ответа. Стоит ли семье знать про его весьма и весьма авантюрную затею?

- Это… - запнулся Байжумин. – Это трофей. Я, кстати, хотел попросить тебя, чтобы ты это пока у себя на работе подержала. Только подальше от посторонних глаз. Вечером я его заберу.

- Так ты не ответил: что это? – не унималась Сауле, очень похожая в этот момент на свою мать.

- Вот вернусь со службы, тогда и поговорим. А пока глаз с этой вещи не спускай. – он многозначительно посмотрел на дочь. – Ну? Что нужно отвечать?

Сауле по-детски улыбнулась и изобразив стойку смирно с вытянутой рукой у непокрытой головы протараторила:

- Так точно, товарищ подполковник!

- Не «так точно!» а «есть!» - поправил Байжумин, но все равно остался доволен.

Он не смог сдержать гордости за дочь, снова наклонился к ней и поцеловал в обе щеки. Затем взглянул на часы. Уже пора идти.

Природное любопытство, присущее, в принципе, всем женщинам у двадцатилетней Сауле Байжуминой было развито особо. Разумеется, она и не сдержала данного отцу слова. Первое, что она сделала, вернувшись в лабораторию – аккуратно развязала тугие узелки грубой солдатской шнуровки, которая не давала материи развернуться. Причем больший интерес у нее вызывало даже не то, что было спрятано внутри шелкового свертка, а сама материя.