Глава 9. ПЕРЕКРЁСТОК

Оценить, насколько наличие створок окна повлияло на температуру в хате, я не успел. Отопление ведь ещё не включили, а прогревать остывшее помещении своим дыханием — занятие малоэффективное. Насколько я помню, мощность тепловыделения человека в покое составляет порядка 100 Вт, а при тяжёлой физической работе — лишь раза в два больше. Да и на ночь, из-за дороги, окно пришлось открыть. Закрыл я его лишь утром, перед тем как лечь спать.

  Не успел я заснуть, как за мной пришли, чтобы отвести в баню. Так неохота бороться с подступающим сном и вылазить из-под одеяла! Но не пропускать же баню — она здесь бывает лишь раз в неделю, а то и того реже: иногда в «банный день» нет горячей воды или что-то случается с канализацией.

  Усилием воли я встал, взял заранее приготовленный пакет с банными принадлежностями и сменой белья и пошёл мыться.

  Вода в бане прохладная, а воздух вообще холодный. Из вентиляционного отверстия пронизывающе сквозит. Пританцовывая от холода, помылся, энергичными движениями вытерся, надел чистое бельё, поверх — свитер, тёплые штаны и шерстяные носки. Немного постучал в запертую дверь, хотя и понимал, что это практически бесполезно: баня располагается на первом этаже, в «трюме», а в корпусной — на втором этаже, стучи — не стучи, всё равно ничего не слышно.

  На сей раз ждать пришлось недолго — минут десять. За мной пришли, и я вернулся в хату. Надо постирать бельё. Заодно волосы обсохнут — негоже с мокрой головой ложиться. Постирал в тазике бельё, пока стирал — трёх огромных сонных тараканов тапочкой прихлопнул. Развесил бельё на верёвочке. Надо бы прибраться. Дохлые тараканы вокруг. Да ещё и стиральный порошок я просыпал. Помыл пол. После мытья он тут выглядит ненамного опрятнее — то ли грязь настолько въелась, то ли это вообще не грязь, а следы многочисленных слоёв старой краски всех оттенков серого на сером ноздреватом бетоне… Но хотя бы дохлые тараканы не валяются.

  Уф-ф-ф, теперь можно и прилечь. Удовлетворённо ныряю под одеяло и начинаю проваливаться в сладкий сон.

  И тут же меня возвращает к реальности стук в дверь и голос:

— Дмитриев, на перевод!

— Куда? — Я резко вскочил от такой новости.

— Здесь, по корпусу.

Ну ладно, думаю. Раз по корпусу — значит, дорога будет. Смогу дальше поддерживать общение со своими здешними друзьями.

  Снял только что развешанное бельё, собрал все остальные свои вещи. Жду.

  Вскоре за мной пришли. Я попытался унести сразу все свои вещи — две сумки и два пакета. Повели наверх. На втором этаже один пакет порвался, и его содержимое рассыпалось по продолу. Я спешно собрал вещи в другой пакет — тоже хлипкий и изношенный, но донести до хаты смог.

  Меня привели на третий этаж.

— Какая это хата? — спрашиваю. Номера-то здесь на дверях почему-то не подписаны. Сказали, что 344-я.

  Захожу. Размером и сводчатым потолком, походу, все хаты на корпусе одинаковы. Но здесь всего одна одноярусная металлическая шконка. Хата-одиночка, значит. Хм-м-м…

  Оставив вещи — пришлось ещё раз спуститься в прежнюю хату за матрасом и подушкой. По пути я успел заглянуть в кормушку к Кости и сказать ему, куда меня перевели. Попросил его и Славику вечером по дороге сообщить. На всякий случай попросил — надеясь, что до Славика и сам смогу дотянуться с нового места.

  Пока переезжал — обед пропустил. Ну ладно, это не беда. Надо обустраиваться на новом месте. Пока обустраивался — время уже ближе к вечеру. Так и не довелось мне в тот день поспать.

  А ещё надо выяснить, с кем тут можно дорогу держать. Теперь уже я сам был готов убеждать других, что дорога у порядочного арестанта должна быть обязательно.

  Выглядываю через открытую кормушку на продол. На противоположном «борту» Корабля видно не только мой третий этаж, но ещё и часть второго и четвёртого. Может, за это Корабль и зовут Кораблём?..

  Тут из кормушки хаты на четвёртом этаже, сверху и справа от меня, высовывается юркая мордочка со светлыми, коротко стриженными волосами:

— Васёк, ты? Привет!

Да, это был тот самый Вася, которого я встретил тут на продоле в день моего первого заезда на Корабль.

Вася меня тоже узнал, улыбнулся, поприветствовал.

Я сказал, что благодаря Славику меня теперь зовут «Хирургом», и поинтересовался насчёт дороги. Вася тут же шуманул кому-то, что в 344-ю хату заехал Лёха «Хирург», и с ним надо словиться. И коня для меня где-то нашёл.

  А ещё Вася принёс мне весть о Семёне. Оказывается, в тот день, когда я вернулся из Базилеевки и заехал в 311-ю хату, бывшего её жильца, Кирилла, перевели в седьмой корпус. Теперь он вернулся на Корабль и заехал в 363-ю хату — к Васе. А в седьмом корпусе, в 716-й хате, Кирилл жил с Семёном. Об этом Кирилл сказал Васе, а Вася — мне. Такая вот сложная комбинация. Запоминать не обязательно, главное — я теперь знаю, где Семён.

  А из чего сделать стрелу? Я уже знал, что её можно сделать из бумаги, промазывая листки мылом и сворачивая в трубочку. Но бумаги у меня не было. Зато на потолке был светильник на длинных 36-ваттных люминесцентных лампах. Светильник этот не работал, и хату освещала подключённая параллельно ему висевшая на продоле светодиодная лампочка с обычным цоколем.

  Влезши на стол, я выкрутил одну люминесцентную лампу. Так…

  Ещё я тут в баке для воды обнаружил кусок контрольки, а среди своих вещей — новую зубную щётку. Старую щётку я согнул крючком над пламенем спички и примотал контрольку к лампе. Стрела получилась солидная, правда — стеклянная и требующая бережного обращения.

  Но в первую ночь стрела мне не понадобилась. Решка здесь была не приварена, а прикручена, и мне удалось, как это в своё время делал Семён, открутить гайки с одной стороны и открыть её как дверцу. Спущенного сверху, из 349-й хаты, коня я легко взял рукой — без каких-либо приспособлений.

  Вторая дорога у меня в первую же ночь появилась в 345-ю хату, справа от моей, куда уже была протянута контролька.

«Мы в труде и мастера, и боги,

Рукотворным верим чудесам.

Бесконечно дОроги дорОги,

Если их прокладываешь сам…»

  Эти строки старой советской песни вдруг обрели для меня новый смысл. Помогать общению людей, помогать им не терять связь друг с другом — дело благородное и ответственное. Через меня пошёл ощутимый трафик.

  Пора и самому мне списаться со здешними друзьями. В первую очередь, конечно, со Славиком. Костя ему там, надеюсь, уже сообщил, где я… Косте тоже, по-любому, надо написать. Рассказать, как переехал, обустроился, дорогу проложил… И Семёну, конечно, напишу! Ни разу ему не писал, ведь мы жили вместе. А теперь — сколько лет, сколько зим прошло! Хотя на самом деле всего чуть больше месяца… но сколько всего произошло за это время! Как он там, интересно? У него ведь, когда мы расставались, зуб болел…

  Написал малявы. Насколько искренне были в них слова: «Жду строк!»

  Первой пришла весточка от Кости. Уже с нового места. Славику он так и не смог сообщить о моём переезде, так как его самого сразу после меня тоже перевели — в 714-ю хату, что в седьмом корпусе. Кстати, малявы оттуда сюда идут быстрее, чем с другого «борта» нашего Корабля. Ведь с другого «борта» они идут, оказывается, именно через седьмой корпус.

  А Славик теперь был на другом «борту». Правда, оказывается, до него теперь можно докричаться. Но только если кричать гро-о-омко. Ведь наши хаты были не только на разных «бортах», но и на противоположных концах продола. Так я до него докричался — уже во второй половине ночи — и сообщил, где теперь я. Моя малява к этому времени до него ещё не дошла. Вечером Славик, ничего не зная о моём переезде, долго и безуспешно пытался со мной словиться.

  И хотя малявы шли теперь медленно, мы со Славиком продолжали общаться в основном письменно. Не будешь же обо всём кричать на весь продол, надрывая голос и перенапрягая слух!

  От Семёна малява пришла на следующую ночь. Мой бывший сохатник обрадовался, что я «нашёлся»:

«Скриплю «духовными скрепами», занимаюсь самодеградацией», — писал он с самоиронией, свойственной требовательному к себе человеку. Больной зуб ему всё-таки вырвали. Когда я уехал в Базилеевку, к нему вместо меня подселили моего подельника Сашу Первушина. Через две недели Сашу перевели на второй корпус, а вскоре и сам Семён переехал.

Так я, можно сказать, случайно, от Семёна узнал, где мой подельник.

  Вопреки мифу следствия о том, что мы с Сашей состояли в одном «террористическом сообществе, характеризующемся устойчивой системой преступных связей», с Сашей я на воле был знаком мало. Видел его раз пять в жизни — на марксистских туристических слётах, да на митингах по случаю 7 ноября или 1 мая. Для простого дружеского общения те же Славик, Костя и Семён, вроде как, ближе. А обсуждать «делюгу», то есть уголовное дело, и как-то использовать юридическую грамотность подельника мне не приходило в голову. Да и есть ли к Саше на второй корпус дорога? Стоит ли вообще ему писать?

  Всё-таки я решил, что стоит, и написал.

  Саша был очень рад весточке от меня. Где остальные наши подельники — он уже знал. Ильдар был с ним на втором корпусе, Фёдор и дядя Жора, оказывается, жили тоже на Корабле! Но почему-то они не очень-то пользовались принятыми здесь верёвочными «средствами коммуникации».

  Забегая вперёд, скажу, что общая беда познакомит нас поближе, и мы сдружимся с Сашей, и окончательно помирюсь с остальными товарищами, с которыми до ареста успел поссориться.

…

  Стрела понадобилась мне на третью ночь пребывания в 344-й хате. Соседи сверху, из 349-й, куда-то уехали, и мне пришлось славливаться наискосок — с 350-й. Оттуда в мою сторону закидывали грузик на контрольке, а я ловил его своей стеклянной стрелой. Это оказалось совсем просто.

  На следующую ночь мне пришлось выступать уже «активной стороной» процесса. В 302-ю хату, двумя этажами ниже и тоже наискосок от меня, шёл груз недавно заехавшему туда арестанту, а кроме меня «зайти» туда было некому. Контрольку и коня для этого нашли. От меня требовалось, раскачав вытянутой из окна рукой грузик на контрольке, как маятник, запустить его в нужном направлении. Какой же трудной показалась мне тогда эта простая задача! Но в конце концов я с ней справился.

  Вскоре я словился и с расположенной прямо под моей 303-й хатой. У меня было уже четыре коня. Я оказался на перекрёстке. Через меня проходило уже до сотни «почтовых отправлений» за ночь.

  А за окном, над расположенным напротив шестым корпусом, оплетённым, подобно нашему Кораблю, паутиной коней, восходил знакомый с детства Орион. Излучённый задолго до моего рождения красный свет Бетельгейзе и голубоватый — Ригеля — напоминали мне о величии нашего бесконечного мира и мелочности собственных сегодняшних трудностей.

 Так проходили мои ночи. Стоит ли говорить, что по ночам я не спал ни минуты? Но дорога не напрягала меня. Она спасала от одиночества, связывала со здешними друзьями, помогала чувствовать себя полезным. Да и чай, сигареты и авторучки при необходимости можно было у кого-нибудь попросить. Возможность поделиться — далеко не у всех, но когда есть возможность — делятся. Да и без всякой просьбы с передатчиком часто какие-нибудь гостинцы мне отправляли. Конечно, это всё взаимно. С каждой передачки половину я сразу же «разгонял» товарищам по несчастью.

  Но делить с кем-нибудь ночное «дежурство» было бы веселее. Мне бы этого хотелось. Конечно, не только и даже не столько для того, чтобы кто-то сменял меня на дороге. Я бы не хотел оказаться в большой шумной компании. Такие компании я никогда не любил. Но я немало отдал бы за возможность поговорить за чашкой чая с кем-то, кто тебя понимает…

— Здорова, как ты? — поинтересовался я у Васи, чья голова в очередной раз ловко высунулась из кормушки.

— Здорова, «Хирург»! — ответил он. — Да вот, Кирюху от меня сегодня тусанули. Один. Скучно.

  А я-то уже сколько один живу! Был порыв сказать ему: «К тебе хочу!», но что-то остановило.

— А я завидую тебе, — сказал я вместо этого. — У тебя башка в кормушку пролазит.

— У тебя тоже пролазит, — Вася как будто озвучил давно установленный факт.

— Да нет же, не пролазит…

— Смотри. Берёшь вот так и просовываешь.

Я сделал так, как показал Вася: наклонился, прижал левый висок к верхнему краю кормушки и провернул голову вокруг него, как вокруг оси. О, чудо — получилось! Правда, стены тут толстые, Екатерининских времён, и дверь оказывается как бы в нише. Из-за этого не весь продол видно. Но всё-таки…

Но как только я просунул голову обратно, подошёл «сотрудник» и молча закрыл мне кормушку на щеколду.

Да как же так? Мало того что меня в одиночке держат, так теперь и парой слов через продол перекинуться ни с кем не могу?!

  Через полчаса пришли с проверкой какие-то высокие чины с большими звёздами на погонах. Так вот зачем кормушку закрыли — начальство ждали! Могли бы мне прямо об этом сказать. Я бы понял, конечно. И не стал бы так нервничать.

  С важным видом зашли начальники в хату в сопровождении ставших вдруг мелкими и услужливыми сотрудников местной администрации.

— Замечания и предложения по содержанию имеются? — спросил меня высокий чин.

— Хотелось бы, чтобы из одиночки меня перевели, — ответил я.

  Чин кивнул и даже что-то пометил в своём блокноте. Но как только делегация удалилась, я забеспокоился: а вдруг переведут туда, где народу слишком много и никакого покоя мне не будет?..

  Вечером пишу Славику, мол, вот, «большие звёзды» приходили, я напросился, а вот теперь думаю… К тебе-то меня точно не подселят…

«На девятом корпусе так, — писал мне в ответ Славик, — 15 человек в хате, все друг с другом грызутся, связи нет… Так что не просись к соседям, одному лучше жить, поверь мне, Братик!»

Малява от Славика пришла под утро. Ответить я не успел. В тот же день его самого тусанули на девятый корпус. Больше вестей от него не было. Мы с ним и данными своими не успели обменяться, по которым была бы надежда когда-нибудь в будущем друг друга найти. Пришлось взять данные Славика у Васи. Я уже знал от Славика, что они — подельники. С Васей мы тоже обменялись своими данными.

  К совету Славика я прислушался: перестал просить о переводе.

…

  Вскоре 302-я хата, с которой я держал дорогу, опустела. Но заехал арестант в 304-ю — звали его «Хромой». Как я потом узнаю, «Хромой» вовсе не хромал, а его арестантское имя происходило от фамилии. Но я подумал тогда, что назвал бы его «Неврозом». Ему почему-то очень срочно понадобилось со мной славиться. А мне для этого надо было раздобыть достаточной длины контрольку и удачно её закинуть. Ввиду недостатка опыта у меня долго не получалось: грузик всё отскакивал от водосточной трубы. А «Хромой» очень нервничал, ругался, мол, я такой-сякой, руки у меня не тем концом вставлены. Когда словиться в конце концов получилось, от него каждые пять минут стали идти разным адресатам «очень срочные» малявы. Причём среди его адресатов была и 303-я хата. Словиться напрямую с соседней хатой самостоятельно — при заваренных решках в «трюме» Корабля — даже такому бывалому арестанту, как «Хромой», было затруднительно. А убедить его сделать это с моей помощью мне так и не удалось.

  Если, когда «Хромой» цинковал, я сию секунду не подбегал к решке, по централу разносился его крик с надрывом в голосе:

— Четыре-четыре, Корабль!!!

  Однажды такой крик застал меня в туалете.

— Повремени чуток, я сру!!! — кричал я.

  Но, похоже, «Хромой» был ещё чуточку глухой, потому что крики продолжались. Я решил, не обращая внимания, спокойно доделать свои дела. А когда я их доделал, «Хромой» уже успел порвать коня. Это стоило мне нервов, потому что, во-первых, пришлось заново с большим трудом с ним словливаться — при том, что остальных трёх коней у меня постоянно дёргали. А во-вторых, «Хромой» обвинил меня в халатном отношении к дороге. А это серьёзное обвинение.

  Но «Хромой» остывал так же быстро, как и вскипал. И мы быстро помирились. Но ссорились и мирились мы в течение недели едва ли не каждую ночь. И когда он из 304-й хаты уехал, я вздохнул с большим облегчением.

  Тут слышу голос на продоле откуда-то сверху:

— Четыре-четыре, Лёха! Это я, Хромой!

  Но больше мы с ним не ссорились. Не знаю, стоял ли он теперь на дороге в многоместной хате, но дорога между нами теперь шла не напрямую, а через другие хаты. С передачек мы делились друг с другом скромными гостинцами, и я ещё не раз обращался к нему за советом.

Страшно, когда кто-то со спокойной душой чинит зло другим. «Хромой» не таков.

А от обстоятельств, которые порой преподносит нам жизнь, нервы у каждого могут быть, что называется, «на пределе» — и бывает просто необходимо «выплеснуть эмоции». По себе знаю.

…

  В начале октября мне пришлось попрощаться с Костей. Прощаться, конечно, заочно. После того как я переехал в эту хату, а Костя — в седьмой корпус, мы общались только по переписке. Костя написал однажды, что он вот-вот уедет отбывать срок в лагере в один из городов Башкирии, и отправил свои данные. В ответ я написал ему свои данные и пожелал удачи. Надеюсь, что маляву он успел получить. На следующую ночь на централе его уже не было.

  Наступила пора прощаться и с Васей. Ему со Славиком и другими подельниками предстояло отправиться в Екатеринбург. По нашим «террористическим» статьям там судит военный трибунал и, по слухам, никого не оправдывает.

  Васю здесь многие знали и любили. Все мои подельники были с ним знакомы. Кое-кого он успел здесь «крестить», причём со всеми «прибамбасами» — с песнями и торжественным утверждением нового имени всем продолом. Правда, сам я этого не видел, но мне красочно это описывали. Говорят, было весело. Вася — вроде, такой мелкий, несерьёзный пацан, всегда «на позитиве». Но я быстро понял, что он — человек, способный глубоко мыслить и чувствовать. Он не раз давал мне книги, а через пару дней интересовался, прочёл ли я. Не для того, чтобы я поскорее вернул, а чтобы обсудить.

  Однажды я заметил, что, читая в этих стенах рассказ Чехова, трудно сдержать грустную слезу. На воле чеховская сатира воспринималась совсем иначе. У Васи было точно такое же впечатление.

  Перед отъездом Вася передал мне очередные четыре книги.

— Не возвращай, — сказал он. — Это тебе на память. Я всё равно скоро уеду.

  Когда Вася уже с вещами выходил на этап, он заглянул ко мне, и мне удалось пожать через кормушку его маленькую ладонь.

— Вася, рад был тебя встретить… Удачи тебе! И Славику добрые слова от меня передай — не удалось с ним попрощаться…

  Паренёк с сумками направился к выходу.

  Эх, Васёк… Тебя я тоже мечтаю ещё увидеть. Желательно — на свободе…