Глава 9

Последнее, чего хотел Люка, — отпускать собак, отправляя их обратно в поля очередным особым свистом Имре, но у них была работа, как и у всего на ферме. Это он, по крайней мере, помнил. Держать собак подальше от стада означало оставить молодых коз уязвимыми для лис. Люка мало знал о дикой природе, но он знал, что в это время года хищники набивают брюхо в преддверии голодной зимы, и он не стал бы просить Имре рисковать, оставляя Сети и Вилу в доме только ради того, чтобы Люка мог с ними играть.

Но тёплый, чистый, чудесный запах собак всё ещё держался на нём, напоминая о летних днях, проведённых в играх с Цири и Гуллом, собаками, которые были у Имре, когда Люка был маленьким. Он валялся с ними на земле, как щенок, и приходил домой грязным, заставляя родителей вздыхать в отчаянии, а Имре посмеиваться, пока он давал ему огромную рубашку, в которой Люка бродил по дому, пока его одежда стиралась. Ему не верилось, что Цири и Гулла больше нет, но они уже были взрослыми, когда Люка был ещё крохой; он не знал, почему так удивился.

Может быть, это было очередное резкое напоминание о том, что время не стоит на месте, как и маленькие боли, которые приходят вместе со взрослением.

Хотя, по крайней мере, Имре снова улыбался и больше не смотрел на Люку так, будто тот вырезал ленточки из его сердца.

Люка пошёл за ним в дом, шагнув в почти ошеломляющий аромат печёных яблок, который всегда царил внутри Лохере. Окунуться в этот запах было лучше, чем укутаться в тёплое пуховое одеяло и зарыться с головой в морозный день. Он остановился прямо за порогом и вдохнул, впуская его глубоко в грудь.

Но Имре двигался дальше — через узкую прихожую, мимо гостиной с её стенами из дерева и камня и круглыми зеркалами в резных антикварных бронзовых рамах, вверх по узкой лестнице из тёмного полированного дуба с витиеватыми балясинами. Люка следовал за ним, ведя пальцами по каменной стене, ощущая, как меняется текстура краски, покрывающей её. Всё пробуждало всё больше воспоминаний: эта текстура под пальцами, скрип пятой ступеньки, сдержанные чёрно-белые гравюры, развешанные по диагонали вдоль лестницы, с изображениями растений, выполненными старыми мастерами, с заметками от руки на нескольких языках. Он остановился под рисунком с распускающимися цветами и провёл пальцами по латыни с лёгкой улыбкой.

— Alcea rosea, — прочитал он шёпотом. — Шток-роза.

Затем перешагнул через две ступеньки, догоняя Имре.

Лохере всегда был сокровищницей маленьких чудес и диковинок, но видеть её сейчас было всё равно что открывать заново — и Люке приходилось останавливать себя, чтобы не поднимать маленькие серебряные статуэтки на столиках вдоль коридора на втором этаже, или не останавливаться, чтобы провести пальцами по треугольным узорам на тёмно-розовом, чёрном и синем ковре, чей глубокий оттенок кобальта идеально сочетался со стенами.

Вторая дверь от конца. Люка знал что, она будет здесь, ещё до того, как Имре остановился, но не мог сдержать маленькую дрожь возбуждения, пробежавшую от кончиков пальцев ног до основания позвоночника, когда Имре толкнул дверь, затем сделал шутливый поклон и жестом пригласил Люку войти первым.

Люка почти влетел в комнату. Она была маленькой, но именно это делало её идеальной; он всегда любил маленькие пространства, места, которые казались тайной, где можно было спрятаться, как маленький эльф в лесной чаще, и хранить все свои сокровища и тайны своего маленького мира. Эта комната была для него таким местом в детстве: его особым тайным убежищем, где по выходным он шептал вещи, о которых никто не должен был знать, а потом оставлял их здесь в безопасности, когда возвращался в свою обычную, не-тайную, не-особенную спальню в старом доме в Харрогейте.

Кровать была уютной, с чугунной спинкой в форме саней, заваленная одеялами и толстыми пушистыми подушками. Синие стены превратились в глубокое синее ночное небо с нарисованной светящейся луной — такой детальной, что она могла соперничать с настоящей, — светящейся и полной, окружённой тысячами звёзд, загадывающих желания. В изножье кровати стоял шкатулка из розового дерева, отполированная до глубокого блеска, её бока были покрыты замысловатыми резными виноградными лозами, которые Люка узнал, потому что перерисовывал их снова и снова. Такой же резной узор был и на низкой полке под окном, заваленной подушками и одеялами, превращавшими её в подоконное сиденье. Целую стену занимал огромный книжный шкаф, полный самых странных, самых старых книг на самые странные, самые старые темы. Даже не прикасаясь к ним, Люка знал, как ощущаются кожаные корешки с золотым тиснением, как пахнут страницы и все чудеса, скрытые внутри.

И тот самый шарф всё ещё висел над кроватью, изящно закреплённый, с маленькими колокольчиками на бахроме.

Он рассмеялся, раскинул руки и повалился на кровать. Он утонул в ней на добрый фут, почти проглоченный толстыми слоями одеял. Имре усмехнулся, шагнул внутрь и поставил сумку Люки на кресло-качалку в углу. Затем сложил руки на спинке кровати, перегнулся через край, чтобы посмотреть на Люку сверху вниз. Его волосы упали на плечо серебряным водопадом.

Люка запрокинул голову, глядя на Имре снизу вверх, его сердце превратилось в сладкое, головокружительное покалывание.

— Ты не изменил её, — выдохнул он. — Мою старую комнату.

— Немного увеличил. Кровать побольше. — Лёгкая улыбка задержалась на губах Имре. — Хотя ты никогда в ней не спал.

Нежность в этой улыбке превратила покалывание в сердце Люки в иглы, пронзившие его глубоко и впрыснувшие что-то странное, ноющее, что наполнило его до краёв. Он закусил нижнюю губу, затем отвёл взгляд от Имре, запрокинув голову, чтобы посмотреть на нарисованную луну. Он не помнил, что именно сказал Имре много лет назад, чтобы выпросить это, — но он помнил, что на следующий же выходные, когда он приехал, комната была перекрашена. Он бросился к Имре и обнял его так крепко, что едва не повалил на пол все шесть футов и шесть дюймов* Имре всеми тремя с половиной стоунами* Люки.

И он почти, почти остался в комнате на всю ночь — тогда она была волшебной, и ему не хотелось переставать считать звёзды. Но затем звук ветра в деревьях заполз под кожу, как всегда. И скрип дверей амбара, ворчливый и стонущий, будто они перекликались с совами на стропилах, и те ухали в ответ. Он дрожал в темноте, слишком стараясь быть большим мальчиком и отказываясь от ночника, но не мог долго выносить это.

Тогда он завернулся в одеяло, прижимая края к груди, на цыпочках пробрался по коридору в комнату Имре, забрался на край его огромной кровати и свернулся там калачиком, стараясь быть как можно более маленьким и незаметным.

И, укутанный в то одеяло, прижавшись к тому маленькому уголку, согреваемый светом камина Имре, он спал лучше, чем за всю свою жизнь.

— Я боялся темноты, — пробормотал он.

— Из тебя выходила отличная грелка для ног, — сухо сказал Имре. — Ты всё ещё боишься темноты?

— Больше нет. — Люка рассмеялся, затем понизил голос до низкого хриплого шёпота. — Я — тьма. Я — ночь. — Когда Имре просто уставился на него с пустым лицом, Люка вздохнул. — Бэтмен? Нет?

— Нет.

— Боже, Имре, нам нужно достать тебе книги из этого века. Комиксы тоже считаются.

Люка приподнялся на локтях и замер, когда прохладный поцелуй серебряных прядей коснулся его щёк. Волосы Имре, упавшие вниз, занавесили их лица, касаясь его кожи с нежностью, подобной дыханию. Струны его сердца натянулись до предела. Он не смел поднять взгляд, но не смог удержаться и посмотрел вверх.

Их взгляды встретились всего в нескольких дюймах друг от друга. В Лохере было так много синего — богатого, тёплого, уютного синего, — но оно никогда не могло сравниться с синевой глаз Имре, цвета, который невозможно было описать, и Люка мог назвать его только цветом силы. Безопасности. Терпения. Если бы у эмоций были цвета, все эмоции, которые Люка чувствовал, сидя часами в поле и сплетая стебель за стеблем травы в идеальное кольцо, были в этих глазах.

И Люка гадал, помнит ли Имре тот день. Тот момент. То обещание, которое уже не казалось таким уж детским капризом, когда его губы покалывало, сердце кружилось в безумном водовороте, словно ярмарочное колесо, а желудок сжимался. Малейший наклон головы — и эта длинная, густая борода коснулась бы его щёк. Чуть-чуть — и он мог бы прижаться губами к этим выразительным губам. Чуть-чуть...

Нет. Имре отстранился, выпрямившись во весь свой огромный рост, и странно посмотрел на Люку. Едва заметное покачивание головой — то ли ему, то ли себе, Люка не знал и не мог понять, что это значит, но это ранило сильно и глубоко, — прежде чем Имре отвернулся, подняв руку в небрежном прощальном жесте.

— Остаток дня можешь устраиваться, — донеслось до него через плечо. — Мне нужно пойти разбросать семена, а потом загнать стадо на ночь. Если хочешь есть, на кухне всё в твоём распоряжении. Я приду готовить ужин, как только загоню коз.

— Ох, — слабо выдохнул Люка, голос застрял в горле. — Хорошо.

Но он даже не успел произнести «хорошо», как Имре уже ушёл, растворившись в коридоре. Люка уставился ему вслед, в животе всё перевернулось, затем он рухнул обратно на кровать со стоном, закрыв лицо руками.

— А, чёрт.

*Примерно 198 см

*Примерно 22 кг