Глава 8/2

В пятницу Ник присутствовал на заседании совета директоров, где после недолгого обсуждения члены совета решили выбрать консалтинговую фирму «Гилберт» из Мэдисона, чтобы та изучила варианты ремонта и реконструкции.

— Мне нравится, что они давно работают и хорошо знакомы со спецификой больниц, — сказал Джек, когда после голосования члены совета ещё некоторое время обсуждали решение.

— А меня больше всего радуют их разумные расценки. — Гас Тейлор отпил кофе, поморщился и продолжил: — Они как раз посередине между самым дешёвым и самым дорогим вариантом, но, судя по всему, смогут дать нам именно то, что нужно.

— И их рекомендовал ваш друг, мистер Беккерт, что тоже меня успокаивает. — Джейкоб Мур, самый нерешительный из членов совета, кивнул. — Да, думаю, мы приняли правильное решение. В конце концов, всё должно получиться.

— Самой большой проблемой будет общественное мнение, — заметила Аманда Родригес. — Люди не любят, когда мы тратим деньги, и некоторые сочтут это пустой тратой средств.

— Тогда важно действовать на опережение, — сказал Мэтт Энглтон, — и сразу объяснить, что это необходимо для безопасности больницы и её будущего.

— Я с нетерпением жду их заключения, — сказал Оуэн.

— Я тоже, — согласился Джаред.

Как обычно, Саймон почти не высказывался, хотя Ник знал, что тот исправно держит остальной медперсонал в курсе всего происходящего и что коллеги ценят его участие в работе совета. Именно поэтому Ник и добивался изменить состав совета после того, как разоблачение растраты привело к отставке всех его членов, кроме одного. Сокращение числа обычных членов совета и появление четырёх представителей медперсонала — трёх врачей и одной медсестры — заметно подняли моральный дух в больнице и одновременно сделали принятие решений куда более эффективным.

Эрин сразу же сообщил «Гилберт Консалтинг» о решении совета, а оставшаяся часть выходных у Ника ушла на подготовительные встречи по электронной почте и в Скайпе с представителями фирмы, которые должны были приехать в понедельник для первоначальной оценки. Они также помогали Эрину и Нику подготовиться к возможным пресс-релизам. Это стало ещё одной задачей Ника на выходные: он готовил черновики, которые нужно было отправить в газету к воскресному дедлайну.

Райан позвонил в понедельник утром, чтобы узнать, как у них дела, и проверить, не может ли он чем-нибудь помочь.

— Сейчас мы ни о каких сделках не говорим. Если я могу сделать что-то ещё, надеюсь, вы не станете обращаться ко мне в последнюю очередь. Я считаю нас деловыми партнёрами, а помогать соседу — всегда хорошая деловая практика.

Ник улыбнулся:

— Мой отец говорил мне то же самое каждый день своей жизни.

— Что ж, тогда, полагаю, вы меня послушаете. — Райан усмехнулся. — Ладно, не буду вас задерживать. Синтия заедет в ближайшие пару недель, и я надеюсь, вы найдёте для неё немного времени.

Ник напрягся:

— Да. Конечно.

Голос Райана понизился, и из него исчезла всякая шутливость:

— Будьте осторожны с этим Петерсоном. Теперь, когда вы уязвимы, он наверняка попытается этим воспользоваться.

— О, я к этому готов. — Ник откинулся на спинку стула и невидящим взглядом посмотрел из окна кабинета на далёкое озеро Верхнее. — Только не могу понять, что он предпримет первым: пойдёт напролом или попытается подорвать мой авторитет. Интуиция подсказывает, что второе.

— Интуиция вас не подводит. Просто выждите.

— Так и поступлю, сэр. Спасибо.

Уловки Петерсона не заставили себя долго ждать. Во вторник вечером, вернувшись с работы, Ник открыл газету и обнаружил на первой странице, прямо над сгибом, вместо статьи по подготовленному ими с Эрином пресс-релизу материал, выставлявший больницу бездумно разбазаривающей деньги. А в середине статьи красовалось интервью с самим Петерсоном, который охотно представлял себя экспертом.

— Мастер своего дела, да? — Бабушка Эмерсон взглянула на газету поверх очков, обрывая кончики у бобов за столом рядом с ним. — Эта газета всегда была дрянью. Очень жаль, учитывая, насколько нам нужна хорошая журналистика в такие тёмные времена.

Ника раздражало, что он не предвидел этого и не подготовился заранее. Теперь люди будут злиться ещё сильнее, чем могли бы. Он был дураком, решив, что одного пресс-релиза будет достаточно.

— Надо было заранее наладить с ними отношения. Я позволил Петерсону перетянуть газету на свою сторону.

— Они всё равно будут делать то, что считают нужным. Но, полагаю, не помешает протянуть им руку. Пусть пока копаются в навозе. Когда вы сами будете точно знать, что хотите сказать, сможете ответить им, имея в руках настоящее оружие. Нет смысла лезть в грязь вместе с дураками.

Она была права, конечно. Она всегда была права. Просто ситуация снова требовала от Ника смириться, проглотить гордость перед людьми, которые этого не заслуживали, и дождаться более подходящего момента для действий. Годами он считал такое положение вещей нормой, и теперь, когда начал из него выбираться, его раздражало, что всё снова возвращает его к прежнему ощущению беспомощности.

Но он всё равно это сделал. Сам поехал к редактору газеты домой и стоял на его крыльце, образно говоря, со шляпой в руке, позволяя мужчине упиваться собственной значимостью и злорадствовать. Пусть думает, что побеждает. А Ник тем временем делал мысленные заметки, надеясь, что позже сможет ими воспользоваться.

Эрин позвонил ему ещё до ужина. Ник рассказал ему, что узнал от редактора, а заодно пересказал слова бабушки, потому что, честно говоря, другого выхода у них не было. Он не удивился, когда вскоре начали приходить сообщения от Джареда: те же слова его совершенно не успокоили.

«Это же бульварная газета. Они всех на уши поставят. Боже, как же меня бесит, что всё так вышло. Неужели нам остаётся только сидеть и ждать? Как насчёт поста в «Людях Коппер-Пойнт»?»

Ник подавил вздох. «Нет. Подливать масла в огонь сейчас точно не стоит».

«Полагаю, нам пришлось бы кого-то туда отправить, а тогда любой, кто с нами связан, будет выглядеть нашим человеком. Чёрт. Я просто ненавижу сидеть сложа руки».

Ник слышал разочарование в его сообщениях и мог представить, как Джаред ходит взад-вперёд с телефоном в руке, то и дело запуская пальцы в волосы.

Впервые за этот вечер Ник улыбнулся.

Он вспоминал их воскресенье в самые неожиданные моменты: когда Джаред писал ему на работе, в душе, по ночам, лёжа в постели и глядя в потолок. Это был хороший вечер. Ник хотел ещё один. Ещё один ужин. Прогулку вдоль залива.

Он хотел снова увидеться с Джаредом, но не знал, когда это получится. Обед вроде бы был возможен, но всякий раз, когда Ник пытался это устроить, Джаред говорил, что медсёстры в клинике начнут что-то подозревать. Иногда Джаред заходил к нему во время обходов, и, если Нику случайно выдавалась свободная минутка, они успевали перекинуться парой слов, но у Джареда времени тоже почти не было.

По вечерам Ник не мог просто уйти, не вызвав вопросов. Мать и бабушка не возражали, когда он куда-нибудь уходил, но если он начнёт постоянно пропадать у Джареда, они непременно задумаются, почему.

Когда их свидание с ракетболом в четверг вечером отменилось, а Джаред не смог перенести его на выходные, потому что на этот раз ему выпало дежурство в приёмном покое, Ник начал раздражаться. Следующие выходные тоже были заняты: праздник Четвёртого июля они давно запланировали провести на лодке вместе с семьёй Амин. В понедельник Ник сидел в конференц-зале, работая над опросниками для «Гилберт», и Эрин сразу заметил его настроение.

Он закрыл ноутбук и сложил руки поверх него.

— Ты сегодня какой-то рассеянный. О чём думаешь?

Ник хотел было сказать, что всё нормально, но это было бы ложью, а поговорить ему больше было не с кем. Он потёр висок и уставился на стол между ними.

— Я не знаю, как встречаться с Джаредом и при этом не выдавать себя.

— Значит, ты собираешься встречаться с ним, но никогда в этом не признаваться?

В тоне Эрина не было осуждения, только терпеливое любопытство, но Ник всё равно почувствовал в его вопросе давление.

— Я немного об этом думал. Прокручивал эту мысль в голове. Я не говорю «нет». И понимаю, что, возможно, должен сделать это ради Джареда. Просто… мне было бы гораздо проще, если бы мне пришлось решать всё это до того, как я оказался под таким пристальным вниманием.

— Что ж, я не думаю, что тебе стоит признаваться ради кого-то, кроме себя. — Эрин вздохнул. — Мне хочется верить, что люди тебя примут.

Ник покачал головой:

— Всё не так просто. Ты не понимаешь.

Эрин кивнул:

— Ты прав. Не понимаю. Но хочу понять. Я буду слушать, когда бы ты ни захотел поговорить.

Ник не собирался этого делать, но всё-таки заговорил. Сначала медленно, осторожно, возвращаясь к темам ожиданий и инерции, которые уже обсуждал с Эммануэллой, а потом постепенно углубляясь в то, что на самом деле его тревожило.

— Трудно не только потому, что я так долго к этому шёл. Мне всегда было трудно даже позволить себе подумать о том, что я гей. Оглядываясь назад, я понимаю, что был влюблён в Джареда ещё в школе, но тогда не мог этого осознать: я был слишком поглощён собственным отрицанием и страхом. Страх всегда управлял моей жизнью.

— Почему? — Эрин нахмурился. — То есть я понимаю, но твой страх кажется куда сильнее и сложнее того, что когда-либо испытывал я. Я, наверное, никогда особенно не боялся того, что я гей. Я в основном боялся остаться один.

— Для меня это было одно и то же. Моя церковь не самое гостеприимное место для геев. Не худшее из возможных, но она не отличается ни открытостью, ни поддержкой. Когда я был моложе, я особенно боялся, что признание в своей ориентации лишит меня места в общине. Пока Джаред пытался убедить меня принять себя и признаться, мне хотелось только одного — каким-нибудь чудом стать натуралом, чтобы мне не пришлось столкнуться с тем, что я считал своим худшим кошмаром: потерять своё место.

— Ты правда думаешь, что тебя перестанут пускать в церковь, если ты признаешься?

— Я мог бы ходить в церковь. Но всё могло бы стать совсем другим. Наверное, так и стало бы. Я не думаю, что смог бы остаться дьяконом. Наверняка нашлись бы люди, которые перестали бы со мной общаться или не позволяли бы своим детям со мной общаться. — Когда Эрин скорчил гримасу, Ник поднял руку. — Да, некоторые люди действительно так думают. Это неправильно, я знаю. Но я не готов отказываться от целого сообщества, которое столько лет было важной частью моей жизни и жизни моей семьи. Эта церковь спасла нас, когда мы чуть не потеряли дом, когда умер отец, а бизнес разваливался. Она поддерживала меня, когда прежнее руководство водило меня за нос и практически открыто надо мной насмехалось. Я понимаю, что кому-то может показаться простым решением уйти, если тебя там не принимают. Но для меня это не так.

— Несомненно, твоя семья будет на твоей стороне.

От этих слов внутри Ника словно лопнул тугой комок эмоций. Он сделал несколько глубоких вдохов и заёрзал на стуле, пытаясь понять, что именно хочет ответить.

И снова что-то внутри него перехватило управление и заговорило вместо него.

Всё началось с истории об отце.

— Мой отец, клянусь, почти никогда не спал. Он вставал на рассвете, чинил что-нибудь сломавшееся в доме или разбирался с работой, которую приносил домой, а иногда ещё и готовил завтрак для моей матери. Когда я просыпался, он уже всегда был одет, улыбался и говорил нам поесть овсянки и собираться в школу. В ночь, когда он умер, он сидел со мной и помогал с домашним заданием по математике. Я помню, он всё время потирал грудь и выглядел неважно, но сказал мне, что всё в порядке и мне нужно сосредоточиться на алгебре. Только спустя годы, когда я стал старше, я узнал, как тяжело ему было, через что он проходил, потому что он осмелился выступить против коррумпированного совета больницы.

Эрин выглядел потрясённым.

— Мне так жаль, что моя семья оказалась причастна к тому, через что пришлось пройти твоему отцу.

Ник не хотел снова возвращаться к той истории.

— Суть в том, что он работал и жертвовал собой. Так кто я такой, чтобы жаловаться на то, что хочу…

— Счастья? — Эрин подался вперёд, и выражение его лица смягчилось. — Не думаю, что твой отец хотел бы, чтобы ты отказывал себе в нём.

— Он определённо не одобрил бы именно такой путь к счастью. Его взгляды на гомосексуальность были резкими и совершенно однозначными. Он не раз высказывал их мне прямо в лицо. Ему не нравилось слышать об этом по телевизору. Ему это вообще нигде не нравилось. Он считал гомосексуальность мерзостью перед Богом и унижением мужского достоинства. Он был бы первым, кто сказал бы мне, что это грех и что это неправильно.

Эрин кивнул, слегка поморщившись:

— Я не говорю, что неважно, что у твоего отца, которым ты так восхищаешься, были настолько ужасные взгляды на твою ориентацию. И я не говорю, что неважно, как к этому относится твоя церковь, потому что знаю, насколько много она для тебя значит. Но ты ведь понимаешь, что всё это не причина отказывать себе в полноценной жизни? Твоя бабушка всегда спрашивала меня, счастлив ли я, и я ни разу не слышал от неё ничего неподобающего о нас с Оуэном.

— Ну да, есть другие люди, а есть её собственный внук. — Ник провёл рукой по волосам. — Мама и бабушка говорили об этом не так много, как папа, нет. Но я знаю, что им не понравилось бы, если бы я признался. Всё сложно. Они могут считать это неправильным и при этом вполне вежливо относиться к геям. Кроме того, то, что человек делает в личной жизни, — его дело. Но я — их дело. Здесь замешаны наша религия, наша фамилия и их представление о том, каким должен быть мужчина. Я должен продолжить фамилию, завести детей. Много детей.

— Но ты можешь делать и то и другое, будучи геем. К тому же сейчас ты ни с кем не встречаешься. Они давили на тебя, чтобы ты встречался с женщинами?

— Раньше они пытались меня с кем-нибудь познакомить, но после моего возвращения перестали: я и так был по уши в своих проблемах из-за всего происходящего. Но теперь, когда всё немного улеглось, они снова начали.

Эрин заговорил осторожно:

— Ты не думаешь… может, они знают? Или хотя бы подозревают?

От этой мысли Ника пробрал холод. Он так старался не зацикливаться на этом, хотя какая-то часть его никогда не переставала этого бояться.

— Возможно, — сказал он, когда наконец снова смог говорить. — Если так, значит, они считают, что я поступаю правильно, пока не даю себе поддаться этому.

— Ты строишь слишком много предположений. Я знаю, ты скажешь, что я не знаю твою семью так, как ты, и ты будешь прав. Но я немного их знаю и, как ты сам говорил, неплохо разбираюсь в людях. Поэтому, пожалуйста, допусти хотя бы такую возможность: твой страх их отвержения может влиять на то, как ты воспринимаешь их и их реакцию. Я не говорю, что ты ошибаешься. Я говорю, что ты не можешь знать наверняка, что прав.

— Тогда откуда мне знать, как они отреагируют?

Эрин вздохнул:

— Не знаю. Я ведь официально не признавался отцу, так что мне не стоит тебя учить. Оуэн просто поцеловал меня посреди аукциона холостяков. Но даже если бы я сам ему об этом рассказал, всё равно это было бы совсем не то, что у тебя. У нас с тобой совсем разные отношения с родителями. Я не так близок с отцом, как ты с матерью, бабушкой и сестрой. Да и мой отец даже в свой лучший день и вполовину не такой хороший человек, как твои мать и бабушка в худшие свои дни.

— Единственное, в чём я уверен, — мне нужно хотя бы попытаться найти способ быть с Джаредом. Я готов немного выйти из зоны комфорта, но не могу сразу броситься в омут с головой. — Ник нахмурился. — Хотя и тянуть слишком долго я не могу: ещё немного, и он найдёт себе соседа по комнате. Особенно учитывая, что Мэтт Энглтон наверняка будет первым кандидатом.

Эрин выпрямился:

— Подожди. Что это значит? Джаред ищет соседа по комнате? У него проблемы с ипотекой? Он говорил нам, что мы переплатили за его долю. Почему он ничего не сказал?

— Дело не в деньгах. — Слишком поздно Ник понял, что, скорее всего, проговорился о том, о чём Джаред не хотел рассказывать остальным, но отступать было уже поздно. — Просто он, похоже, одинок.

Как и ожидалось, Эрин помрачнел:

— О нет. Я понятия не имел. Почему он не…? Мы же говорили, что он может переехать к нам. Что может взять всё, что ему нужно… — Его плечи поникли ещё сильнее. — Конечно, он решил, что не может нам ничего рассказать. Мне ужасно от этого.

— Пожалуйста, не говори остальным. Мне вообще не стоило тебе об этом рассказывать.

— Как я могу промолчать? — Когда Ник посмотрел на него долгим взглядом, Эрин поморщился. — Ладно. Но я хотя бы начну чаще находить поводы его навещать.

— Не думаю, что дело только в этом. Ему не хватает людей рядом по утрам, когда он просыпается, и по вечерам, когда ложится спать. Ему не хватает возможности готовить ужин вместе с кем-то. Это не то же самое, что просто навещать друзей. Одно дело — жить с кем-то, совсем другое — время от времени к ним приходить.

Он замолчал и посмотрел на Эрина. По его лицу было ясно, что они одновременно пришли к одной и той же мысли. Но если Эрина эта идея явно воодушевила, Ника она привела в ужас.

«Я мог бы стать тем самым соседом, которого он ищет».

— Это идеально, — сказал Эрин.

— Это безумие. Они захотят знать, почему я вдруг решил съехать.

— Тогда придумай причину.

— Ну, единственная, которая приходит мне в голову, — я хочу трахаться со своим тайным парнем.

— Причину, кроме этой. Мы что-нибудь придумаем, если займёмся этим вместе. — Эрин постучал пальцами по ноутбуку и улыбнулся. — А что, если взять за основу правду? Ты беспокоишься о Джареде. Вы снова сблизились, пока провели всё это время вместе в лифте, и он рассказал тебе то, чего не рассказывал другим. В том числе о том, как ему невероятно одиноко теперь, когда все остальные съехали. Ты хочешь поселиться с ним.

Ник поднял палец:

— Они спросят, почему с ним не может поселиться кто-нибудь другой. Им будет интересно, почему это должен быть именно я.

— Ах, но ведь он не хочет жить с человеком, которого плохо знает. Вот почему он не дал объявление о сдаче комнаты. Он не выносит мысли о том, чтобы после стольких лет снова жить с незнакомцем, когда привык быть рядом с людьми, с которыми был так близок. Поэтому остаёшься только ты. Вы были друзьями много лет и всегда были довольно близки. Они это знают. И в этом нет ни слова лжи.

Это действительно могло сработать. Чёрт возьми, а Эрин хорош.

— Ладно… но что, если они уже меня подозревают? Что, если они уже что-то подозревают насчёт нас? Что, если всё ещё хуже, чем ты думаешь, и они знали о нас ещё со школы?

— Ты правда думаешь, что, если бы они знали тогда, они бы ничего не сказали?

У Ника закружилась голова.

— Я уже не могу ни о чём судить.

— Ладно. Тогда скажи мне вот что. Что, если они действительно что-то подозревают? Что, если они потребуют от тебя объяснений? Мир рухнет?

Мир и правда мог рухнуть. Но Ник не знал этого наверняка. Это было всего лишь чувство. Огромное, тяжёлое, но всё-таки только чувство. Страх, как сказал Эрин.

Ник закрыл глаза.

— Я не знаю.

— Тогда скажу иначе. Ты готов пойти на такой риск, чтобы попытаться быть с Джаредом?

Ник выругался себе под нос и обмяк в кресле.

— Ты действительно не даёшь мне ни малейшей возможности увильнуть.

Эрин ничего не ответил, только скрестил руки на груди и терпеливо ждал.

Ник провёл рукой по волосам и вздохнул.

— Думаю… возможно. Да. Мне нужно будет заранее продумать, как всё объяснить и что делать, если они действительно начнут задавать вопросы, но… кажется, у меня есть шанс.

Сердце так сильно колотилось о рёбра, что у Ника заболела грудь. Но впервые, когда он позволил себе всерьёз об этом подумать, он почувствовал почти столько же волнения, сколько страха.

По улыбке Эрина было видно, что он понял эту эмоцию без слов.

— Тогда, думаю, у тебя появилась веская причина снова пригласить Джареда на обед.

Ник тоже улыбнулся.

— Да. Думаю, появилась.