Глава 8. Послевкусие

Мысль о Гусу не отпускала его, как застрявший под кожей осколок. Он растирал его до красных пятен на прозрачной коже, пытаясь избавиться от неприятного ощущения где-то под ребрами, но тщетно — жжение под диафрагмой лишь росло.

Вэй Усянь пил уже не первый кувшин, но раздражение не притуплялось — наоборот, оно становилось яснее, острее, почти звенело в висках. Гусу. Облачные Глубины. Белые стены, холодная тишина, правила, которые душат медленнее, но надёжнее, чем верёвка.

Вернись со мной, сказал Лань Ванцзи.

Заплати, подумал Вэй Усянь.

Заплати чем? Тем, что от него осталось?

Разве его плата была недостаточной?

Он резко хохочет, и звук выходит громче, чем хотелось. Смех эхом катится по кабаку, заставляя нескольких оставшихся посетителей вздрогнуть и вжаться в стены. Никто не уходил, и не потому, что хотел остаться, а потому, что боялся пошевелиться. В воздухе стоял густой, тягучий страх, перемешанный с кислым запахом дешёвого вина и мёртвой плоти.

В центре зала, прямо между перевёрнутыми столами, бились мертвецы.

Их движения дёрганые, неуклюжие, словно кто-то дергает за слишком короткие нити. Один из них ударяется плечом о колонну, другой падает на колени, тут же поднимаясь — не из-за того что хочет, а потому что его заставили. Их рты раскрыты в немом крике, а глаза — пусты, как ночное небо без звёзд.

Вэй Усянь сидит, развалившись на скамье, с флейтой на коленях и чашей вина в руке. Вокруг него — мертвячки. Они стоят слишком близко, слишком тихо, слишком послушно. Некоторые из них наклоняли головы, будто прислушивались к его дыханию. Одна — совсем молодая при жизни — держит руку на его плече, пальцы холодные, почти ласковые. Они скользят выше, к его растрепанным волосам, перебирая их. Приглаживая.

— Видели бы вы его лицо, — бормочет Усянь, обращаясь то ли к мертвецам, то ли к вину. — Вернись в Гусу. Как будто я оттуда когда-то уходил без наказания.

Он делает глоток. Алкоголь проходит легко. Слишком легко. Только он не сопротивляется — не сжимает горло, не пахнет гнилью, не выворачивает желудок наизнанку. Только он.

Еда…

Еда была другим делом.

Перед глазами вдруг всплывает лицо Цзян Яньли, мягкое, встревоженное, слишком живое для его нынешнего мира. Суп, который любимая шицзе протянула ему, пах домом. Безопасностью. Тем, чего больше не существовало.

Он помнил, как заставил себя есть. Ложка за ложкой. Как руки дрожали, как тело отказывалось принимать тепло. Как он улыбался ей, шутил, говорил, что просто устал.

А потом — ночь.

Скрученный вдвое, он блевал так, будто из него пытались вырвать что-то чужое. Горло горело, глаза слезились, а тело выгибалось в судорогах, не желая принимать ничего живого.

«Ты привык к другому, — шептала Тьма тогда, ласково, почти заботливо. — Это не твоя пища.»

Вэй Усянь сжимает чашу сильнее.

— Алкоголь… — тянет он, — вот ты меня не предаёшь.

Он пил много. Не чтобы забыть — он и так ничего не забывал, — а чтобы удержаться на поверхности. Чтобы не чувствовать, как под кожей шевелится Тьма, как в нижнем даньтяне холодно и пусто, как тело живёт по инерции, а не по желанию.

Вдруг дверь кабака распахивается с таким грохотом, что даже мертвецы на мгновение замирают.

— ВЭЙ УСЯНЬ!!!

Голос Цзян Чэна разрезает воздух, как удар плетью. Он стоит на пороге, тяжело дыша, глаза горят злостью и чем-то ещё — страхом, который он отказывается признавать.

— Ты совсем с ума выжил?! — орет он, делая шаг вперёд. — Это что за позорище?! Ты вообще понимаешь, как это выглядит?!

Вэй Усянь приподнимает голову, подпирая ее кулаком, и лениво улыбается.

— О, глава клана Цзян, — протягивает он. — Рад видеть. Выпьешь?

— Закрой рот! — Цзян Чэн подходит ближе, с отвращением глядя на мертвецов. — Ты позоришь клан! Ты позоришь себя! Где твой меч?! Почему ты пьёшь, как последний отброс?!

— Меч? — Вэй Усянь усмехается, покачивая чашей. — А, этот… Не прижился.

— Ты издеваешься?!

Цзян Чэн хватает его за ворот и резко дергает вверх. Мир подрагивает. Мертвячки тут же шевелятся, зло зашипев, но останавливаются, стоит Вэй Усяню чуть поднять руку.

И в этот момент Цзян Чэн замирает.

Он чувствует это сразу. Пустоту.

В теле брата не было ни искры духовной силы.

Ни грамма.

— Ты… — голос его срывается. — Ты что, настолько перепил, что у тебя даже Ци не осталось?..

Вэй Усянь бледнеет.

На мгновение — всего на одно короткое, обнажённое мгновение — в его глазах появляется страх. Настоящий. Живой. Он резко поднимает руку с флейтой, словно выставляя щит, предостерегая.

Не смотри глубже.

Не спрашивай.

Перед глазами вспыхивают обрывки:

пещера;

кровавое озеро;

вкус земли и камней во рту;

его собственные зубы, впивающиеся в плоть;

и Тьма, снова и снова вырубающая его, не позволяя умереть.

— Убирайся, — Усянь шипит. — Я не буду с тобой драться, я занят.

Комната плывет.

Крики Цзян Чэна звучат всё отдаленнее и отдаленнее, словно сквозь толщу воды. Он видит, как тот что-то говорит, как его губы искажаются, но слова не доходят. Пол уходит из-под ног. Потолок наклоняется.

Вэй Усянь всё ещё падает.