Глава 8. Копай!

На восьмой день, Тануки начало казаться, что ему больше не выбраться из этой тюрьмы на железных колесах. В вагоне стало заметно просторнее больше, но японцам от этого легче не стало. Люди страдали от расстройства желудка из-за еды, что им давали. У многих появились вши.

Эшелон проезжал станцию за станцией, время от времени делая остановки. Он все ехал и ехал, а проклятая Китайская восточная железная дорога все никак не хотела заканчиваться.

По мере того, как они уходили на запад, Тануки во время каждой остановки стал замечать, что типовые китайские домики с красными черепичными крышами сменились хаотично разбросанными тут и там круглыми войлочными хижинами. Потом встречались одноэтажными домики, сложенные из бревен. Кто-то из попутчиков лейтенанта Моцумото высказал предположение, что это уже начались земли русских.

Конечным пунктом маршрута, по которому следовал эшелон с военнопленными, был город под названием Алма-Ата. Но об этом никто из японцев тогда еще не знал. Все уверены, что их везут в Россию.

На станции всех пассажиров вывели из вагонов, построили, и под конвоем повели в город, расположившийся у подножья заснеженных гор. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая на величественные вершины мрачные тени облаков. Было тепло. Для многих японцев это было удивительно, ведь они всерьёз полагали, что зима в России круглый год.

Путь был не близкий. Изнуренным долгой дорогой военнопленным было тяжело идти. Тануки тоже чувствовал, что теряет остатки сил, ведь идти приходилось вверх – в сторону гор. Но все же он старался выглядеть достойно. За все время пути его авторитет среди других японцев значительно вырос, и теперь ему нужно было на собственном примере продемонстрировать, как должны вести себя слуги Императора, оказавшись в окружении врагов.

Впереди была полная неизвестность, позади страшнейшее поражение за всю историю Японии, от которой несколько тысяч проигравших оказались так далеко. Тануки чувствовал себя пришельцем на чужой планете. Он понятия не имел, для чего русским понадобилось увозить такое количество людей по железной дороге в свой дикий край?

А край и в самом деле был диковат. Алма-Ата представляла собой скопище самых разных построек. От деревянных домиков, похожих на те, что они видели в предместьях города, до двух и трехэтажных каменных коробок. На улицах почти не было автомобилей. Большая часть жителей передвигалась либо пешком, либо на грубо сколоченных повозках, запряженных лошадьми, ослами и даже экзотическими для Японии верблюдами.

Как и сам город, жители его также сильно отличались друг от друга. Тануки с удивлением обнаружил, что среди европейских лиц в России можно встретить и азиатов, внешне очень похожих на гостей из Дальнего Востока. Для него было неожиданно наблюдать, как спокойно аборигены реагировали на длинный строй военнопленных, вошедших в город в сопровождении вооруженных охранников. Лишь стайка местных мальчуганов какое-то время бежала вдоль домов параллельно шагающему строю, но и они быстро утратили интерес к чужакам.

Военнопленных разместили в специально для них построенном лагере – в предгорьях Заилийского Алатау. Все то же самое, что и в Сюйпине. Колючая проволока, автоматчики, собаки, вышки с прожекторы. Несколько одинаковых серых бараков – на этот раз уже кирпичных. В центре нечто вроде плаца, на котором и построили вновь прибывших. Перед строем встали трое русских офицеров. Тот, что находился посередине, долго хмурил брови, изучая японских солдат. Его поза со сцепленными за спиной руками, и высоко поднятый подбородком, выдавала в нем человека, наделенного властью. Когда все заняли свои места, он заговорил твердым, привыкшим командовать голосом:

- Граждане военнопленные! – начал он в полной тишине. – В этом лагере вы будете находиться в течение всего вашего пребывания на территории Советского Союза. Как бывшие солдаты армии агрессора, вы должны собственным трудом возместить советскому народу его военные потери. Вас обеспечат едой, жильем, и теплой одеждой. Также вы будете получать за свой труд небольшое жалованье. В советских рублях, разумеется. – Затем он кивнул в сторону стоявшего слева от него пожилого офицера, и продолжил: - Это начальник вашего лагеря. Он будет следить за дисциплиной.

Разумеется, японцы не могли понять сути сказанного, так как по-русски никто понимать не научился. (Сам Тануки к этому времени успел запомнить только: «Давай-давай», и «шевелись», но еще не узнал значения этих слов). В этот момент многие пожалели, что перебежчик Дэ Джун мертв. Он хоть и был человечком пакостным, а все же хоть как-то мог понимать этих гайдзинов.

Но, вдруг тот человек, на которого указал командир, сделал шаг вперед и заговорил по-японски, сильно коверкая слова, но вполне сносно:

- Я приказываю – вы выполняетесь. Бежать нельзя. Все по команде. Слушаться командиров.

Затем он начал зачитывать фамилии, среди которых Тануки, уже в который раз за все время плена, услышал и свою. Вскоре ему стало ясно, что он и будет одним из таких «командиров». Русские не захотели ставить над японцами своих офицеров. То ли из-за нехватки людей, то ли из-за языкового барьера, но как только обитателей лагеря разбили на небольшие группы – по пятьдесят-шестьдесят человек, командовать такими отрядами поручили самим японцам. Как он и предполагал, свой отряд достался и лейтенанту Моцумото.

Уже на следующее утро стало ясно, чего же от них хотят. Отряд Моцумото подняли ни свет, ни заря. Выделили одного вооруженного конвоира в звании старшего сержанта, внешне очень похожего на японца, и отправили в город. Было солнечно и тепло. На дворе стоял сентябрь. На улицах только-только стали появляться первые прохожие.

Тануки было тяжело признаться самому себе, что он не может смотреть им в глаза. Он не без основания полагал, что их здесь ненавидят. Просто представил, что было бы, если бы такой же отряд военнопленных прошагал по улицам Киото. Пытаясь отогнать от себя такие мысли, Моцумото переключил все свое внимание на изучение местности. Всюду были видны признаки оживления. Везде что-то строили. Советские люди, сумевшие не только выдержать войну, но и победить в ней, усердно поднимали свою огромную страну.

Они остановились у какого-то пустыря, на котором кто-то уже успел расчертить огромный прямоугольник. Чуть в стороне грудой лежали лопаты. Конвоир молча кивнул на инвентарь, и японцы один за другим разобрали все, что было. Не досталось орудия труда только самому Тануки. Почти такой же узкоглазый, как и сами японцы, охранник – совсем еще молодой прыщавый парнишка с черными волосами, отдал короткий приказ:

- Копай! – затем обернулся к Моцумото, добавил что-то, но что именно было не понятно. Слишком уж язык у русских был заковыристый.

Тогда он сделал жест, который объяснил суть сказанного: сделал рожки из указательного и среднего пальца, поднес их сначала к своим глазам, а затем стал водить ими по сторонам. Ясно и без перевода – следи, чтобы хорошо работали.

Не обмолвившись больше ни словом, русский отошел к растущим всего в нескольких метрах яблоням, сорвал одно яблоко (оно было невероятно больших размеров) и привалился спиной к стволу. Послышался дразнящий сочный хруст.

Однако, за аппетитно жующим яблоко охранником наблюдал не только Тануки. Отряд топтался на месте, словно чего-то ожидая. Лейтенант Моцумото понял, чего именно.

- Солдаты Императора! – негромко обратился Тануки к своим людям (охранник при этом перестал жевать, и стал слушать вместе со всеми, непонятно для чего) – Русские хотят, чтобы мы выкопали здесь яму. Они сказали, что если мы будем хорошо работать, то нас отправят домой.

- Откуда ты знаешь? – послышалось из толпы. – Ты же также, как и мы ничего не понимаешь.

- Кто сказал? – вскипел вдруг Тануки. – Выйти из строя!

Никто не сдвинулся с места.

- Я – выпускник военной Академии Императорской армии. Неужели вы думаете, что разработав стратегию спелой хурмы, его величество не позаботился о том, чтобы выучить своих военных языку будущего покоренного народа? Я не умею говорить, как они, но я их понимаю.

Вопросов больше не последовало, и Моцумото перевел приказ русского на родной язык:

- Копайте!

Он не знал, зачем соврал про русский язык. В Академии его не преподавали, и знать он его не мог. Наверное, так было нужно, чтобы те, кем он теперь командует, вели себя благоразумно. Ведь каждого из них кто-то ждет. Япония и так страдает, и ей не станет лучше от того, что к ней не вернутся ее сыны, оказавшиеся в заложниках обстоятельств. Пусть у них будет хоть какая-то надежда, ведь большинство из них - совсем не вояки. Самым старшим по званию после Тануки в отряде был седой дзюнсикан – прапорщик, которого едва ли можно было назвать закаленным в боях воином.

К вечеру они вырыли огромный котлован, в котором низкорослых японцев скрывало по грудь.

Приставленный к ним конвоир, весь день так и промаялся в тени, которую отбрасывала яблоня. Наконец, когда осеннее небо на закате окрасилось в красный цвет, он подошел к продолжавшим работать японцам, небрежно бросил на дно котлована свернутую из газеты недокуренную самокрутку. Снова произнес непонятную фразу и махнул работавшим рукой.

Тануки, разумеется, не позволил себе сидеть без работы, в то время, когда его братья гнут спину. Он часто подменял уставших солдат, и приказ русского услышал, как раз принимая лопату из рук одного из своих людей. Уловив суть сказанного, он демонстративно воткнул инструмент в разрыхленную землю, и выкрикнул, чтобы его услышали все:

- Бросай лопаты!

Они вернулись туда снова на следующий день. Продолжили копать. Потом на телегах подвезли цемент, кирпичи, деревянные балки. Начались тяжелые трудовые дни. Японцам разрешали делать перекуры и даже работать по очереди.

Вечером их вновь отводили в лагерь, чтобы дать отдохнуть. А еще на территории лагеря откуда-то появилось два стола для настольного тенниса. Он-то и стал главной отдушиной. Многие с увлечением отдавались этой игре, изнуряя себя окончательно после тяжелой работы. Одним словом, жить было можно. Большинство японцев ожидали, что все будет гораздо хуже.