Глава 8

Привычку Люки покусывать нижнюю губу, как заметил Имре, было совершенно невозможно игнорировать.

Люка делал это прямо сейчас, следуя за Имре к боковому входу в дом — по широкой, заросшей травой тропинке между задней стеной амбара и стеной дома. Он просто играл со своим ртом, прижимая палец к изгибу верхней губы, оттягивая полную нижнюю губу, вдавливая её внутрь, пока она не подавалась, и рот не становился похож на перезрелую малину, влажную и мягкую.

Имре усмехнулся про себя и удлинил шаг, чтобы не так легко было взглянуть через плечо и увидеть, как Люка с такой невинностью теребит и оттягивает свою губу. Девятнадцать — не возраст. Формально мужчина, но всё ещё слишком мальчик.

Люка нуждался в защите Имре, в его поддержке. Ничто не показывало этого яснее, чем его колючий, ядовитый язык. Эти шипы были оборонительными, защитными, а не агрессивными, и долг Имре был оградить его от новой боли.

И ничего больше.

Если бы какой-нибудь мужчина его возраста посмотрел на Люку так, Имре пригвоздил бы его к стропилам амбара. И сам он заслуживал бы не меньшего, если бы позволил своим мыслям блуждать вокруг этого спелого розового рта хотя бы на мгновение.

Он отвлёк себя, издав долгий, низкий свист сквозь зубы, контролируя его, пока тот не взлетел вверх в конце. Затем он остановился, прислушиваясь. Через несколько мгновений с холмов донеслись мягкие повизгивания: сначала три с севера, затем три с востока. Всё спокойно, говорили они, и он кивнул сам себе. Хорошо.

Люка замер на полушаге, тихо вдохнул и бросил на Имре широко раскрытый взгляд, полный надежды и тоски.

— Цири и Гулл?

Имре покачал головой.

— Цирикли умерла несколько лет назад, Гулло — примерно через год.

— Ох. — Лицо Люки вытянулось, глаза опустились. — Мне жаль.

— Их любили, и они жили хорошо.

Но Имре не выносил этого выражения на лице Люки и через мгновение издал ещё один свист. На этот раз два коротких высоких звука и один длинный низкий. Лай, который ответил, был менее сдержанным, более восторженным, и через несколько секунд две лохматых австралийских овчарки вылетели из-за холмов: одна белая с разбросанными чёрными пятнами, вторая — чёрная с такими же белыми, но их яркие золотые глаза были совершенно одинаковыми. Их языки свисали в широких собачьих улыбках, шерсть развевалась, пока они неслись по полям к дому.

Имре едва успел поставить сумку Люки на землю, как собаки набросились на него, сбивая с ног яростно виляющими хвостами. Он опустился на одно колено и обнял их, запуская пальцы в их густую шерсть, вдыхая тёплый, живой запах нагретой солнцем шерсти и счастливых собак, усыпанных пыльцой и ароматом клеверных полей.

— Эти двое, — сказал он, когда шершавый язык проехался по его щеке, — щенки Цирикли и Гулло. Их братья и сёстры живут на соседних фермах, а Вилагосно и Сетитно остались, чтобы составить мне компанию.

Люка нахмурился, затем осторожно протянул руку к собакам.

— Вила… Ви…

— Вила и Сети. — Имре ухмыльнулся, затем щёлкнул языком.

Как только им дали разрешение, собаки набросились на Люку. Вила взвизгнула и встала на задние лапы, положив передние ему на плечи и сунув нос в лицо, обнюхивая его. Люка качнулся назад со смехом — светлым и сладким, как сахар и шампанское, звук, который Имре мог бы вдыхать и чувствовать на языке; звук, по которому он глубоко скучал. Он не мог сдержать улыбки, глядя, как Люка обнимает Вилу и чешет её загривок, прищурившись, пока она облизывала его щеку. Сети кружила у его ног, наблюдая, тихая и выжидающая, пока Люка не опустил руку, давая ей обнюхать себя, прежде чем почесать под подбородком, пока та не заскулила от удовольствия.

Глаза Люки прикрылись, смягчившись.

— Привет, — прошептал он. — Привет, девочка. — Он взглянул на Имре. — Это по-венгерски или на ромунгро?

— На ромунгро. «Свет» и «тьма».

Люка одарил его сухим взглядом, лёгкое озорство проглядывало сквозь пелену тоски.

— Оригинально, Имре.

— Но ты не спросил, кто свет, а кто тьма.

Люка нахмурился, прижимаясь щекой к Виле, чёрная шерсть которой была усыпана белыми крапинками.

— Свет. — Затем провёл рукой по голове Сети, пальцы гладили её белую, в чёрных крапинках шерсть. — Тьма.

— Но Вила чёрная, а Сети белая.

— Но Вила яркая и прыгает повсюду. Она ослепляет, как яркий белый свет. — Люка снова рассмеялся, прижимаясь носом к щеке Вилы, и всё это время не переставал чесать Сети, отчего её задняя лапа дёргалась, как у кролика, поднимая маленькие облачка пыли. — Сети тише и терпеливее, ждёт, пока ты подойдёшь к ней. Она спокойна, как тихая и мирная ночь.

Имре оторвал взгляд от Люки, играющего с собаками, но это было трудно. Когда Люка улыбался так, его шипы исчезали, оставляя сияние столь же ослепительное, как Вила. Интересно, как Люка мог быть таким наблюдательным по отношению к другим, даже к животным во всей их простоте.

Но себя он не мог разглядеть.

— Очень хорошо, андьялка, — тихо сказал Имре, затем поднялся и снова перекинул сумку Люки через плечо. — Идём. Я покажу твою комнату.