Глава 8.

Декабрь выдался снежным. Пушистые хлопья падали с утра до вечера, укутывая двор в белое одеяло, стирая серые стены и грязный асфальт. Мир стал чище, светлее, словно кто-то сверху решил подарить Сиенне праздник. В школе готовились к утреннику: учили стихи, клеили гирлянды, рисовали ёлки. Сиенна нарисовала три — большую, поменьше и совсем маленькую. Для бабушки. Она поставила рисунок на подоконник, туда, где раньше стояла банка с цветами. Теперь там была банка с засохшими листьями и новый рисунок.

— Красиво, — сказала Катерина, проходя мимо. Она почти не смотрела на рисунки. Она вообще перестала замечать то, что делала Сиенна.

В последние недели мать изменилась. Не сразу — по чуть-чуть, как вода подтачивает камень. Сначала она перестала готовить. Потом перестала убирать. Потом стала поздно возвращаться с работы и сразу ложиться, не раздеваясь. А потом началось самое страшное — она начала пить.

Сиенна впервые заметила запах вечером, когда пришла от Коляна. Катерина сидела на кухне, перед ней стояла пол-литровая кружка с чем-то тёмным. Не чай. Сиенна знала этот запах — так пахло от отца, когда он приходил пьяный.

— Мам? — тихо позвала она.

— Иди спать, — ответила Катерина, не поднимая головы.

— Ты чего пьёшь?

— Сказала, иди спать!

Сиенна ушла. Легла в кровать, накрылась одеялом с головой и долго не могла уснуть. Она слышала, как мать ходит по комнате, как открывает холодильник, как снова наливает. А потом — всхлипы. Тихие, сдавленные, как у зверька, попавшего в капкан.

Сиенна зажала уши подушкой.

За неделю до Нового года пришло письмо из суда. Катерина прочитала его, побледнела, потом вышла на балкон и долго курила, хотя раньше никогда не курила дома. Сиенна стояла в коридоре, сжимая в руках новогоднюю открытку, которую они с Коляном сделали на уроке труда.

— Мам, что там?

— Ничего, — голос матери был чужим, стеклянным. — Иди к себе.

Но Сиенна уже знала. Она подошла к столу, где лежало письмо, и прочитала: «Решение суда... передать несовершеннолетнюю Сиенну Коутон под опеку отца...».

Буквы прыгали перед глазами. Сиенна перечитала три раза, но смысл не менялся. Отец выиграл. Он забирает её.

Она не заплакала. Не закричала. Просто села на пол в коридоре, прижав открытку к груди, и смотрела в одну точку. За окном падал снег — белый, чистый, равнодушный.

Катерина вернулась с балкона, увидела дочь, и что-то в ней сломалось.

— Ты прочитала? — спросила она, и голос её дрожал.

— Да.

— Я не хотела... я боролась... но судья...

— Я знаю, мама.

Катерина рухнула на колени, обняла Сиенну, зарыдала. Пахло от неё табаком и чем-то горьким. Сиенна гладила её по голове, как когда-то бабушка гладила её.

— Всё будет хорошо, — сказала Сиенна. — Я не уеду.

— Заберут, — всхлипывала Катерина. — Придут и заберут. Как вещь.

— Не отдамся, — твёрдо сказала Сиенна. — Побегу.

Катерина подняла голову, посмотрела на дочь красными глазами. Хотела что-то сказать, но не смогла. Только покачала головой и ушла на кухню. Сиенна слышала, как снова звякнула кружка.

Новый год наступил в тишине. Ёлку они не ставили — Катерина сказала, что нет денег. Сиенна сама вырезала снежинки из старых газет и наклеила на окна. Получилось красиво, почти празднично. Колян принёс мандарины — дед Вова дал целый килограмм. Они сидели на кухне, чистили мандарины, смотрели в окно, где взрывались чужие салюты.

— Ты чего грустная? — спросил Колян.

— Мама пьёт, — ответила Сиенна. — Всё время. С утра.

Колян помолчал, потом взял её за руку.

— Мой дед тоже пил. После того как бабушка умерла. Потом перестал. Сказал, что я ему нужен трезвый.

— А мне мама не нужна пьяная, — прошептала Сиенна.

— Она справится. Просто время надо.

— Времени нет. Через неделю меня забирают.

Колян сжал её руку сильнее.

— Сбежим, — сказал он. — Я знаю, куда. За гаражами, там старый дом. Никто не найдёт.

Сиенна посмотрела на него. В глазах Коляна горел огонь — такой же, как тогда, когда они впервые завели мотоцикл. Живой, дерзкий, обещающий свободу.

— Не сейчас, — ответила Сиенна. — Пока не надо.

Но внутри что-то щёлкнуло. Мысль о побеге упала в душу, как семя в землю. И она ждала только первого ростка.

Катерина пила всё больше. Сначала только по вечерам. Потом с обеда. Потом — с утра, тайком, но Сиенна видела пустые бутылки в мусорном ведре, чувствовала запах, когда возвращалась из школы.

А потом начались срывы.

Сначала это были мелочи: «Ты почему не убрала постель?», «Опять двойка?», «Вечно ты мне мешаешь». Сиенна молчала, делала, как велят, старалась не попадаться на глаза.

Но однажды, когда Сиенна случайно разбила чашку — бабушкину чашку, с мятными листьями, — Катерина взбесилась.

— Ты что наделала?! — закричала она, глядя на осколки. — Это единственное, что у меня осталось! Единственное!

— Мама, я нечаянно...

— Нечаянно! Всё ты нечаянно! Родилась нечаянно, живёшь нечаянно, отца своего бесишь нечаянно! — Катерина схватила Сиенну за плечо, тряхнула так, что голова мотнулась. — Зачем ты вообще нужна? Из-за тебя он вернулся! Из-за тебя он меня мучает!

— Мама, больно...

— Больно?! Тебе больно?! — Катерина замахнулась, но не ударила. Рука повисла в воздухе. Она посмотрела на свою ладонь, потом на Сиенну, и лицо её исказилось ужасом.

— Прости, — прошептала она. — Прости, дочка. Я не хотела.

Она выбежала из комнаты. Сиенна осталась стоять посреди осколков. Бабушкина чашка — последнее, что связывало с теплом, — лежала на полу белыми черепками.

Сиенна опустилась на колени, собрала осколки в ладонь. Один порезал палец, выступила кровь. Она не заметила. Смотрела на кусочек с мятным листом, прижимала к груди и не плакала.

Не плакала, потому что слёзы кончились. Внутри была пустота.

В тот вечер Катерина напилась так, что не могла стоять. Сиенна нашла её на полу в ванной — в мокрой одежде, с разбитой губой (ударилась о раковину, когда падала). Сиенна попыталась поднять её, но мать была тяжёлой, безвольной.

— Мама, вставай.

— Оставь... оставь меня... я никчёмная...

— Ты не никчёмная. Ты просто больная.

— Больная, — эхом отозвалась Катерина. — Больная дура. Не мать, а тень.

Сиенна принесла одеяло, укрыла мать, положила под голову подушку. Сама села рядом, прислонившись к стене. Ванна пахла перегаром и сыростью. Стекло запотело.

— Бабушка, — прошептала Сиенна. — Если ты меня слышишь... забери. Или помоги.

Но бабушка молчала. Только снег стучал в окно.

Тридцать первого декабря Сиенна проснулась от того, что Катерина орала на кого-то по телефону. Сиенна вышла в коридор, прислушалась.

— Не отдам! Слышишь, не отдам! Пусть подавится! — Катерина швырнула телефон об стену, тот разлетелся на куски.

— Мама, — позвала Сиенна.

Катерина обернулась. Глаза её были безумными — расширенные зрачки, красные белки.

— Ты! — прошипела она. — Из-за тебя всё! Если бы не ты, я была бы свободна! Уехала бы! Жила бы!

Она шагнула к Сиенне. Та отступила.

— Не подходи.

— А то что? Тоже меня бросишь? Как бабка? Как отец? Все меня бросают! Все!

Катерина схватила со стола тарелку и швырнула в стену. Тарелка разбилась, осколки разлетелись по коридору. Сиенна вскрикнула, присела, закрыв голову руками.

— Уйди! — закричала Катерина. — Уйди с глаз моих!

Сиенна не стала ждать второго раза. Она бросилась в комнату, накинула куртку — ту самую, новую, купленную отцом, — сунула ноги в сапоги, схватила рюкзак с единорогом, куда уже давно сложила самое важное: бабушкины фотографии, письма, засохший мятный лист из чашки.

— Стой! — крикнула Катерина из коридора. — Куда?!

Но Сиенна уже выбегала на лестничную клетку. Дверь хлопнула, заглушая мамины крики.

Она бежала вниз по ступенькам, перепрыгивая через две, через три. Сердце колотилось где-то в горле. Слёзы застилали глаза, но она не останавливалась. Вылетела на улицу — в снег, в мороз, в ночь.

Новый год встречал её пустым двором и чужими салютами где-то далеко. Снег хрустел под ногами. Фонари горели тускло, жёлтым светом, выхватывая из темноты сугробы и голые деревья.

Сиенна добежала до гаражей. Там, за ржавыми воротами, стоял «Урал» деда Вовы — тихий, замерзший, но живой. Она села на корточки между гаражами, прижалась спиной к холодной стене, обхватила колени.

— Колян, — прошептала она, но голос не слушался.

Достала телефон — старый, кнопочный, который бабушка подарила на день рождения. Нашла номер Коляна. Нажала вызов.

— Алло? — сонный голос.

— Колян... я... я убежала.

— Что? Где ты?

— У гаражей. Приходи, пожалуйста.

— Сейчас буду.

Она сбросила вызов и уставилась в небо. Там, среди туч, проглядывали звёзды — маленькие, далёкие, холодные. Одна упала. Сиенна загадала желание — то же, что и всегда: чтобы всё закончилось. Или чтобы началось заново.

Через пять минут из подъезда выбежал Колян — в той самой толстовке, которую подарил Сергей, и в семейных трусах, натянутых поверх пижамы. Он подбежал к Сиенне, сел рядом, обнял.

— Что случилось?

— Мама... она... она меня ударить хотела. И кричала. Я испугалась.

— Ты как?

— Жива.

Колян сжал её крепче. Молчал. Только смотрел на неё, и в глазах его было что-то новое — не детское, взрослое, тяжёлое.

— Пойдём ко мне, — сказал он. — Дед не прогонит.

— Не хочу. Я здесь посижу.

— Замёрзнешь.

— Не страшно.

Они сидели так долго. Снег падал на плечи, на волосы, на ресницы. Сиенна не чувствовала холода. Только пустоту внутри, которая росла с каждой минутой.

— Колян, — сказала она наконец. — А ты помнишь, как мы дорогу рисовали?

— Помню.

— Нарисуй её снова. Пожалуйста.

Колян взял палку и на снегу, между гаражами, начертил длинную линию — ровную, уходящую вдаль.

— Вот, — сказал он. — Дорога до гор. Ты только не бросай меня, принцесса. Ладно?

Сиенна посмотрела на линию, на снег, на свои руки, красные от мороза.

— Не брошу, — ответила она. — Обещаю.

Но внутри, где-то глубоко, бабушкин голос шептал: «Дороги кончаются, маленькая. Все дороги. Даже те, что ведут к горам».

Сиенна закрыла глаза и представила, что она уже далеко. Что за спиной — пьяная мать, чужой отец, пустая квартира. А впереди — что-то новое. Страшное. Но её.

Новый год наступил. И в ту секунду, когда часы пробили двенадцать, Сиенна Коутон впервые поняла, что она совсем одна. И что бежать — это единственное, что у неё осталось.