Глава 70

Люка и сам не понял, каким образом сочельник подкрался так быстро. Казалось, ещё мгновение назад он смотрел, как снег идёт в день его двадцатилетия, а уже в следующее его мир был полон вкуса губ Имре и плавных движений его бёдер. Из-за перебоев с электричеством и отоплением, которое отключалось, когда замерзал генератор, в некоторые дни всё, на что у них обоих хватало сил, — встать, приготовить завтрак, проверить животных и снова забраться в постель.

И если в постели они находили другие способы согревать друг друга…

Люка не жаловался.

Даже если в некоторые дни после того, как Имре часами растягивал его и чаще оставлял наполненным, чем нет, ходьба становилась своего рода испытанием.

Он проснулся ранним вечером в сочельник. В доме на этот раз было тепло, и он лениво развалился под одеялами, потягиваясь на простынях просто ради удовольствия чувствовать их роскошную мягкость на голой коже. Кровать была пуста, но Имре, вероятно, уже встал и снова о чём-нибудь беспокоился. Запахи, доносившиеся снизу, подсказывали, что «встал и беспокоится» наверняка имело какое-то отношение к ужину, и в ответ живот Люки громко заурчал. Он застонал, перекатился и уткнулся лицом в подушки.

Вставать. Точно. Вставать.

Вставать означало быть с Имре.

Даже если он старался не думать об этом тикающем обратном отсчёте, который неотступно висел над его головой.

Но забыть об этом было трудно, когда он шлёпал по коридору, обернув одеяло вокруг бёдер, и рылся в ящиках в поисках какой-нибудь одежды. Пусть половину дня и каждую ночь он проводил в комнате Имре, в его постели, у Люки всё ещё оставалась собственная комната и свои вещи. Перенести одежду и багаж в комнату Имре — значит сделать их отношения чем-то постоянным.

А они ведь не могли допустить такой ошибки, правда?

Он отогнал горькую мысль, надел джинсы, натянул футболку и носки, прежде чем прошлёпать вниз по лестнице. Он заглянул на кухню, но там ничего не было, кроме кастрюли, булькавшей на плите. В гостиной его ждало кое-что получше: Имре и несколько коробок, разбросанных по полу, включая одну с аккуратно сложенным искусственным деревом и другую, переполненную мишурой. Вила толкнула носом серебристый шар по полу, только чтобы тут же отшатнуться и чихнуть, тряся головой, пока Сети наблюдала за ней со скептическим терпением. Имре вынимал хрупкие, мерцающие украшения разных форм, расписанные сложными узорами из тонких белых линий на ярком фоне.

Люка прислонился к дверному косяку и тихо наблюдал за Имре, пользуясь этим редким мгновением, пока тот его не заметил. Ему нравилось смотреть, как работают руки Имре, нравилось, с какой бережностью тот обращался даже с самыми хрупкими вещами, вкладывая столько же заботы и внимания в простое дело вроде распутывания украшений, сколько и во всё остальное.

Имре распутал блестящие серебряные нити двух украшений, затем остановился и поднял взгляд. Увидев Люку, он медленно улыбнулся, и эта улыбка была тёплой и светлой, как рассвет, мягко озаряющий суровые линии его лица и задерживающийся в глазах.

Люка не смог сдержать ответной улыбки — она сама собой появилась на губах, вытянутая наружу неудержимой радостью. Он ничего не мог с собой поделать, когда Имре смотрел на него так: от одного этого взгляда живот сладко трепетал и сжимался.

Боже, Люка был таким глупым маленьким ничтожеством, по уши влюблённым.

— Так ты наконец решил проснуться, — сказал Имре.

— Тебя не было в постели. У меня не было причин оставаться. — Люка оттолкнулся от двери, сцепив пальцы за спиной, и приблизился. — Что ты делаешь?

— Я не ставил ёлку на праздники уже много лет. Вдруг захотелось. — Имре приподнял одно из висящих украшений — сердце, покрытое красивым стилизованным рисунком из ягод и листьев остролиста, выполненным тонкими линиями. — Хочешь помочь?

— Да.

Люка подошёл ближе и протянул руку, чтобы взять украшение. Он помнил такие украшения, мерцающие в свете камина. Помнил дни Рождества, наполненные и счастливые, и как они валялись на диване, пока Имре пел тихие цыганские и венгерские песни под мягкий перебор гитары, а родители Люки дремали рядом.

Он помнил счастливые дни Рождества, вместо отдельных приёмов пищи и неловкого, формального обмена подарками.

Он думал, что хотел бы снова провести счастливое Рождество.

— Думаю, будет здорово, — сказал он и ухмыльнулся. — И на этот раз тебе не придётся поднимать меня, чтобы поставить ангела на верхушку.

— Кто сказал, что не придется? — Имре поднялся на ноги и обвил рукой талию Люки, легко притянув его к себе с тем коротким, захватывающим порывом, от которого Люка каждый раз ахал. — Ты всё ещё очень маленький, андьялка.

Люка прижал хрупкое украшение к груди, защищая его, а свободной рукой вцепился в руку Имре, глядя на него со смехом.

— Нет, это ты всё ещё неприлично большой.

Глаза Имре блеснули.

— Ты подначиваешь меня сказать что-нибудь ужасное.

— Нет. — Люка поднялся на цыпочки, прижимаясь телом к твёрдому телу Имре, щекой к густой бороде и губами к его уху. — Если ты скажешь что-нибудь ужасное, я захочу, чтобы ты сделал что-нибудь ужасное.

— А? — Имре усмехнулся, поворачивая голову навстречу его губам; их щёки соприкоснулись. — Если я это сделаю, о ёлке можно будет забыть. Тут всё будет вверх дном, а ужин в сочельник пойдёт насмарку. 

— Насколько ты голоден?

— Ты всё ещё подначиваешь меня, маленький кот.

Крупные пальцы Имре зарылись в волосы Люки, поглаживая его по голове и мягко запрокидывая её для поцелуя — именно этого ему и хотелось, именно этого он жаждал в этот момент, как бы сильно ни дразнил Имре. Поцелуи Имре растворяли его в сладком удовольствии, словно превращая в нового Люку — того, кто с каждым днём всё лучше узнавал тихую, глубокую чувственность; кто открывал собственное тело, разгадывая один секрет за другим, пока Имре осторожно вытягивал из него то, о чём он сам прежде не знал. И в то же время Имре сам становился для него открытой книгой.

Теперь Люка знал каждую линию тела Имре: каждый выступающий на коже шрам, каждую впадину, каждый рельеф мышц — их форму, силуэт, то, как они ощущались под ладонями Люки.

И этот восхитительный звук, который Имре издавал всякий раз, когда Люка ловил зубами его нижнюю губу и слегка покусывал её. Стоило Имре застонать, как его хватка становилась грубее и собственнически крепче, а губы, напротив, делались мягкими, податливыми и жадными.

— Нахал, — выдохнул Имре со стоном, проводя губами по губам Люки. Затем мягко взял его за плечи и отстранился, напоследок дразняще скользнув языком по его губам. — Я потом с тобой разберусь. А пока будь хорошим и постарайся хотя бы немного не шокировать Святого Миклоша.

Люка рассмеялся, обвивая рукой шею Имре.

— Может, он захочет посмотреть.

— Он может посмотреть на кого-нибудь другого. — Зарычал Имре, и что-то тёмное затуманило его глаза. — Я не делюсь.

Улыбка Люки угасла. Он задержал взгляд на лице Имре, свирепом и твёрдом. Собственническом, понял Люка.

Имре был достаточно собственническим, чтобы хотеть удержать его при себе, но недостаточно, чтобы сказать хоть слово о том, чтобы отпустить его, когда Новый год пройдёт.

«Это не его вина», — напомнил себе Люка. «Ты обещал ему. Ты обещал, что не будешь на него обижаться. Ты обещал, что останешься его другом».

Брови Имре сошлись.

— Что такое? — спросил он.

— Ничего, — ответил Люка, снова улыбнувшись и украдкой украв последний, лёгкий и сладкий поцелуй, прежде чем отстраниться и распутать шнурок украшения. — Совсем ничего. Давай поставим ёлку. Может, потом поговорим о беспорядке, а?

— Да, — спокойно согласился Имре.

И всё же, пока они вместе доставали ёлку, Люка чувствовал на себе взгляд Имре, полный немого вопроса. Тот хотел знать, о чём Люка думает.

Хотел знать то, о чём Люка не мог ему рассказать. Потому что стоило ему заговорить об этом, и он бы сломался, начав умолять.