Глава 7. Необратимость
Ночь принимает их безмолвно.
Они неподвижно сидят друг напротив друга на коленях, на аккуратно расстеленных тонких подстилках, покрытых красной переливчатой тканью. Белое и чёрное, как Инь и Ян, как два полюса одной безвозвратно расширяющейся трещины. Цзинши погружена в полумрак: лампа горит низко, отбрасывая неровные кривые тени, и в этом свете стены сжимаются, сужая пространство до деревянной тесной коробки.
Они в ловушке.
Вэй Усянь шевелится первым. Его рука тянется к алой ленте — единственному сохранившемуся после Луанцзана напоминанию о том, прежнем Вэй Ине с улыбкой ярче тысячи солнц. Пальцы стискивают, стягивая её, и черные, как воронье крыло, волосы рассыпаются на спину тяжёлой грубой волной. Он убирает передние пряди назад, открывая уязвимую шею. В прошлый раз именно туда уверенно и без колебаний легла широкая ладонь Лань Ванцзи. Память отзывается болезненно, и Вэй Усянь едва заметно вздрагивает, как от сквозняка.
Они не смотрят друг на друга.
Взгляд — это уже слишком.
Взгляд означает признание, а признание — слабость, которой здесь не место. Стоит лишь посмотреть в глаза напротив, как всё рухнет: тщательно выстроенные оправдания, хрупкое равновесие между «нужно» и «нельзя»… Сейчас они не супруги и не друзья. Не союзники и даже не враги — между врагами есть хотя бы честное противостояние. Здесь нет ничего, кроме древнего обряда подчинения. Их связывает длинная цепь причин и последствий, которую уже невозможно разорвать, не заплатив слишком высокую цену.
Именно поэтому Вэй Усянь упрямо опускает взгляд, фиксируя его где-то на уровне чужих колен, на складках белого ханьфу, на чём угодно — лишь бы не выше. Он знает: стоит позволить себе увидеть лицо Лань Ванцзи сейчас, и защита рассыплется. Взгляд станет вопросом. Вопрос — признанием. А признание потребует ответа, на который у него больше нет сил.
Картинки продолжают сыпаться на Вэй Усяня, нещадно обрушиваясь на него быстрыми вспышками.
Тогда Второй Нефрит не произнёс ни слова. Он просто слишком быстро оказался рядом, как внезапный разряд молнии, от которого не успеваешь ни уклониться, ни спрятаться. Пространство сжалось до удара и падения, до холодного пола под лопатками и чужой тяжести, прижимающей сверху. Его движения были лишены сомнений, и каждое прикосновение оставляло на теле и внутри клеймо, обжигая до разорванных сухожилий. Но… в этом не чувствовалось личной злобы. Это было исполнение долга, неумолимого, но долга, изуродованного и осквернённого Тьмой, которая уже тогда просачивалась в него, подтачивая границы дозволенного и превращая «нужно» в нечто пугающе неразличимое с «хочу».
Его передёргивает, и на этот раз он не скрывает этого. Тишина стягивается в сингулярность, сплющивая.
— Я знаю, — наконец, произносит Вэй Усянь тоже первым, и его голос, лишённый привычной насмешки, звучит очень низко. — Я знаю, как тебе неприятен.
Он делает паузу, будто взвешивает каждое следующее слово, боясь, что иначе они могут рухнуть и раздавить обоих.
— И понимаю, что в прошлый раз ты был вынужден.
Лань Ванцзи медленно сжимает пальцы в широких рукавах, и это простое едва заметное движение выдаёт куда больше, чем любое слово.
Хочется сказать, что ненависти нет. Что он никогда не ненавидел. Что если бы дело было только в неприязни, всё было бы проще: ненависть допускает дистанцию, позволяет оттолкнуть и отвернуться. Но здесь — не она. Он хочет сказать, что Вэй Ин — не бремя, не «исправление», а человек, ради которого он раз за разом нарушает собственные принципы.
Но в памяти всплывают тревожные строки:
«Инь не подчиняется без давления!»
«Путь, отклонившийся от Дао, разрушает Тело и Душу!»
«Золотое Ядро без культивации чахнет!»
Нужно вернуть Вэй Ина на Путь Меча.
Ванцзи повторял их про себя слишком долго, чтобы сейчас просто отсечь. Если он позволит себе признать большее, позволит себе пойти на поводу чувств, то он потеряет не только контроль, но и цель. А если цель исчезнет… тогда всё сделанное им станет непростительным. Он продолжает сидеть неподвижно, с застывшим лицом и напряжённой спиной.
— Это не имеет значения, — наконец говорит Второй Нефрит. — Важно лишь, чтобы ритуал был завершён правильно.
Эти слова звенят в ушах тяжелым гомоном. Вэй Усянь горько усмехается, не поднимая глаз.
— Конечно, — отвечает он. — Всё должно быть по правилам.
Молчание снова затягивается. Темная Ци колышется в воздухе, откликаясь на напряжение, на невысказанное, на страх. Она обволакивает кожу, как промозглый туман, и Лань Ванцзи чувствует, как всё внутри трескается.
Он подходит ближе не сразу.
Заклинатель делает это медленно, проверяя, не оттолкнут ли его сейчас, не остановят ли, будто бы перед ним загнанный в клетку бешеный зверь, пугливый и своенравный одновременно. Удушливая пыль вокруг реагирует раньше тела: Тёмная Ци Вэй Усяня дрожит, чувствуя опасность, и в то же время… тянется к нему, бессильная перед чужой силой. Заточенная первой печатью ритуала, она только так находит высвобождение.
Ладонь Лань Ванцзи ложится на плечо Вэй Ина.
Осторожно, почти бережно. В иной реальности это прикосновение могло бы стать чем-то тёплым, желанным, но здесь и сейчас сами обстоятельства искажают его до неузнаваемости, превращая в звенящую фальшь. Грубые пальцы скользят по ткани ханьфу, задевая прозрачную кожу, и за ними тянется холодное липкое ощущение вторжения. Вэй Усянь вздрагивает всем телом, когда касаются шрама под ключицей, и тут же отворачивает голову, упрямо глядя в сторону.
— Я хочу, чтобы это закончилось как можно быстрее, — выдыхает он, и в этом голосе нет просьбы, только усталое требование. — Без… лишнего. Без прелюдий. В прошлый раз ты действовал весьма уверенно.
Вэй Ин криво усмехается, и эта усмешка становится его последней броней.
— Видимо, ты прекрасно знаешь, как это происходит между мужчинами.
За нарочито грубой язвительностью прячется слабая попытка взять контроль хотя бы над формой собственного падения. Ему хочется выдать что-нибудь зло-насмешливое, но изо рта вырывается лишь выдох, оседая на чужих губах, оказавшихся внезапно слишком близко.
Их взгляды пересекаются впервые за всю ночь.
В глазах Вэй Ина — выжженная, бескрайняя пустота, похожая на сгоревшее поле: чёрная, обманчиво спокойная пустошь. В ней уже нет боли, только пепел от прежнего себя. Этот взгляд не ищет ответов и не несёт упрёка — он просто наблюдает за происходящим с тем странным, леденящим душу спокойствием, которое приходит после последней безуспешной попытки сопротивления.
В глазах Лань Ванцзи — разлом. Не ярость и не холод, а напряжённая трещина, готовая разойтись шире от любого неверного движения. Там сталкиваются долг и желание, страх и тягучее притяжение, и каждое из этих чувств тянет в свою сторону, разрывая привычную цельность. Он видит пустоту Вэй Ина — и именно это пугает его больше всего, потому что в этой пустоте нет отражения, нет ответа, нет подтверждения.
Мгновение длится слишком долго. Воздух между ними уплотняется до предела, и каждый вдох ощущается рискованным шагом на краю пропасти. Они почти одновременно опускают взгляд. Потому что если зрительный контакт продлится дольше, тонкая трещина превратится в пропасть, из которой уже не выбраться никому.
Подушечки пальцев Ванцзи дальше невесомо скользят по коже Вэй Усяня, поднимаясь к горлу, к пульсу, к живой, бьющейся жилке. Сердце под кожей бьётся предательски быстро. Слишком по-человечески уязвимо.
И в этот момент в сознании Лань Ванцзи нечто вспыхивает: чей-то навязчиво скользкий шепот.
«Его нужно укротить.
Усмирить.
Ты делаешь это ради него.
Ты станешь для него спасением.»
Тьма обнимает Второго Нефрита непроницаемой колючей вуалью, даря ясность. Простоту. Желание. Он сглатывает накопившуюся вязкую слюну не в силах противиться незнакомой субстанции.
Ванцзи смотрит на Вэй Усяня, на его распущенные волосы, упрямо задранный подбородок, распутно обнажившееся плечо… и в груди разливается вязкое, опасное тепло, отзываясь теснотой в паху.
Он хочет его. Эта мысль обжигает сильнее Тьмы.
Движение происходит резко.
Вэй Усянь не успевает ничего сказать. Мир переворачивается, воздух выбивается из лёгких, и он оказывается прижат к полу, стискивая зубы до тихого скрежета и дёргаясь. Дезориентированного, его хватают, одним манёвром переворачивая на живот.
Как вещь.
Как бесформенный мешок картошки.
Он шипит от недовольства, чувствуя щекой холодящую кожу атласную ткань, но звук тонет в чужом дыхании над ухом, в раздражающем шёпоте, который пытается успокоить. Вэй Усяня подминают под себя, грубо фиксируя. Именно так, как делают те, кто знает, что имеют право. И тут впервые за это время что-то внутри него, в самых недрах, тихо взмаливается.
Не так.
Не этого.
Не сейчас.
Он понимает с пугающей ясностью, что не хочет.
Бесполезная мысль вспыхивает слишком поздно, напоминая одинокую искру в безмолвной пустоте. Задранное ханьфу шелестит, оглушая, чужие пальцы забираются под нижние одеяния, клеймят, стискивая освободившуюся талию. Каждый жест будто стирает с него ещё один слой гордости, воли, имени.
Может, стоит сказать?
Остановить?
Потребовать?
Но тело не слушается. Голос застревает где-то под рёбрами, придавленный необходимостью.
Он слышит копошение позади себя, чувствует нетерпение в холодящих кожу прикосновениях. Каждое мгновение тянется бесконечность, и в этой каждой бесконечности ему не принадлежат ни тело, ни голос. Что-то скользкое и влажное скользит меж его ягодиц, и оцепенение доходит до своего максимума — стынет даже кровь в жилах. Только одна мысль, обжигающая, отчаянная, звучит набатом:
Хватит.
Перестаньте отнимать у меня всё.
Тьма тихо смеется.
И ночь принимает это молчание как согласие. Ванцзи входит в него на половину длины, замерев.
Внутри всё отзывается болезненной пульсацией — не только телесной, но и глубинной, словно чужеродная Ци рванула по меридианам к самой пустоте в нижнем даньтяне, где давно ничего нет. Это чувство наполненности не приносит облегчения. Оно, тяжелое, склизкое, вызывает отторжение, потому что у Вэй Усяня нет никакого Золотого Ядра. Ян для него сейчас как жгучая горячая лава, разъедающая внутренности.
— Расслабься…. пожалуйста… — наконец, до Вэй Ина доходит смысл смазанных звуков вокруг.
— Просто… двигайся, — просит он в ответ сипло, почти беззвучно.
Усянь лежит лицом вниз с вытянутыми вперед руками, пальцы бессознательно стискивают скомкавшуюся простынь, цепляясь за нее, как за что-то реальное, пока все остальное ускользает.
Присутствие Лань Ванцзи за спиной становится более давящим — он сейчас всюду, как плотная тяжелая чернь, давно заменившая ему кислород.
— Двигайся… — повторяет Вэй Ин, собирая остатки воли, и его губы белеют от напряжения. Ему кажется, что его сейчас разорвет.
В мутных от влаги глазах пробиваются алые всполохи. Его тело вздрагивает, будто по нему изнутри проходят выкручивающие нервы импульсы, и каждая такая волна тянет за собой воспоминание: как гибла его Ян во время извлечения Золотого Ядра, как умирало от гниения его тело, возрожденное липкой Тьмой… Его передёргивает, но он всё равно остаётся неподвижным, бесстрастно позволяя происходящему идти дальше.
Когда пальцы вплетаются в волосы, Вэй Ин перестает дышать.
Это движение слишком знакомо. Оно рвёт воспоминания из глубин, перекрывая воздух. Он чувствует, как Тьма внутри откликается тягучим удовлетворённым холодом. Она знает это положение. Она знает эту беспомощность.
Он снова не принадлежит себе. Вэй Усянь ловит себя на страшной мысли: если он перестанет чувствовать, если сможет отгородиться, станет легче. Если получится исчезнуть хотя бы наполовину, будет не так больно. Ведь это по-прежнему его решение, его жертва, его способ удержать Тьму в узде… разве нет? Разве он пришел сюда не за этим?
А внутри Лань Чжаня тем временем рушится то, что он строил годами.
Сознание того, что они сейчас неразделимы, переворачивает его. Столкновение их Инь и Ян не похоже на обещанную гармонию — это ревущая в ночи гроза, бушующий ураган, буря, в которой нет победителей. Их энергии не сливаются, они ломают друг друга, переплетаясь, как если бы каждая пыталась удержать другую от падения.
Ванцзи чуть подается назад и в следующий момент погружается в него на всю длину. Он делает движение резче, чем собирался, пытаясь задавить в себе сомнение. Вэй Ин издаёт глухой, сдавленный звук, выдыхая сквозь зубы, и пальцы вновь непроизвольно сжимаются. Боль проходит через него неравномерно, вспышками, и он на секунду теряет ощущение времени, будто его выбросило куда-то вглубь себя, туда, где давно нет никаких слов.
Лань Ванцзи ловит себя на том, что не собирает отстраняться. Инь врывается в него слишком глубоко, искажая действительность. Он чувствует тянущее удовлетворение от власти и от контроля, от того, что Вэй Ин — здесь, под ним. Укрощенный, покорённый.
Каждое последующее движение даётся тяжелее, словно он идёт против течения. Вэй Ин сжимается вокруг его члена, содрогаясь, но не издает ни звука. Ванцзи никогда не ощущал себя настолько зависимым от чужой боли и чужого молчаливого согласия.
Он с ужасом понимает: ему недостаточно. Не из-за желания — Тьма, разлитая между ними, требует продолжения. Она не знает меры, не признаёт «достаточно». Она давит изнутри, нашёптывая, что если он остановится сейчас, если отступит хоть на мгновение, всё, что было сделано «ради спасения», мгновенно обнажится, превратившись в не прикрытое ничем насилие.
Эта мысль пугает сильнее, чем собственная потеря контроля. Поэтому он не останавливается.
Лампа дрожит от едва заметного сквозняка, её свет колеблется, заставляя тени на стенах вытягиваться и сплетаться в уродливые ломаные силуэты. Шлепки бьющихся друг о друга тел наполняют цзинши, и каждый звук слишком громкий, каждое проникновение слишком глубокое. Это всё… всё… раздирает в клочья.
Сознание Вэй Ина сжимается до узкого коридора ощущений. Мысли путаются, распадаясь в обрывки: «быстрее», «пусть закончится», «только не сейчас», «только не снова». Где-то на самом дне, под слоями притуплённой боли и стыда, рождается тихий, почти детский крик, но он задушенно глохнет внутри.
На браслетах вспыхивает вторая ритуальная печать.