Глава 7. Месть

Ночь в горах тонула в густом тумане, будто сама земля хотела скрыть следы тех, кто ступал по ней. Цзян Чэн и Лань Ванцзи преследовали Вэнь Чжулю четвертый день, и чем ближе они подходили к источнику разрушения, тем напряженнее становилась тишина между ними. В воздухе витал сладковатый запах крови — слишком знакомый для тех, кто был на войне.

— Тебе не кажется, — тихо произносит Цзян Чэн, глядя на побелевший от луны склон, — что все эти люди также пали от рук… того человека?

Лань Ванцзи замедляется, продолжая смотреть на тела, разбросанные вдоль дороги, как тряпичные куклы.

— Все убийства совершены крайне жестоким образом. Это наверняка его жертвы.

Цзян Чэн фыркает, даже не глядя на своего собеседника.

— Жертвы? Эти твари заслужили всё. И больше. Ты называешь это жестокостью? — его кулаки сжимаются до белых костяшек. — Пусть попробуют пройти через то, что случилось на Пристани Лотоса.

Наступает молчание.

В ту ночь они вышли к почтовой станции. Деревня была такой пустой, будто из неё высосали всю жизнь. Двухэтажное здание с тёмным чердаком вело к единственному источнику света — дрожащей огнем лампе.

Они увидели, как тень, длинная и острая, словно вытащенная из другого мира, бесшумно проскользнула внутрь и закрыла дверь.

Двое, Цзян Чэн и Лань Ванцзи, осторожно пробрались на крышу.

И в ту же секунду увидели снизу: Вэнь Чжулю тащил кого-то, маленького, дрожащего, как личинка в коконе. Вэнь Чао. Его лицо было сплошной маской ужаса, а ноги — перевязаны так плотно, будто под бинтами давно не было живой плоти.

— Потуши огонь! — взвыл он. — Он придёт! Он услышит!

Лань Ванцзи и Цзян Чэн переглянулись. Но Вэнь Чжулю лишь отмахнулся, распаковывая что-то и протягивая ему:

— Надо поесть, иначе мы не сможем отправиться в путь. 

Цзян Чэн рассматривал Вэнь Чао особенно пристально. Он видел перед собой не плачущего жертву — он видел прошлое: видел оскверненные тела своих родителей и учеников Юньмена, горящих десятками. Он смотрел и чувствовал странное удовлетворение. Впервые за долгое время.

Тут послышался визг, пронзительный и полный ужаса.

— Мясо! Внутри мясо, я не буду это есть, убери!!!

А затем — звук.

Тяжёлый, равномерный.

Шаги.

Бум. Бум. Бум.

Вэнь Чао вскрикнул так, будто его внутренности начали плавиться.

— Флейта! Он играет! Он снова играет на флейте!

Но это были не ноты.

Это был сам страх, который поселился у него под кожей.

Шаги приближались.

И когда фигура поднялась на второй этаж — Лань Ванцзи резко втянул воздух, будто получил удар.

— Это… — губы его едва шевлятся

Цзян Чэн стискивает зубы так сильно, что сводит челюсти.

Это был Вэй Усянь.

И в то же время это был не совсем он.

Этот был чужим, отстранённым, слишком спокойным, будто весь мир для него — лишь бледная тень. Его лицо оставалось прежним, но всё остальное… холоднее ночи. Сияние горело в глазах — красное, едва ощутимое.

Озеро Луанцзана…

Тьма, что дышит под кожей…

Голод, который разъедает разум…

Он стоял, словно мертвец, оживший во Тьме. Окутанный в черное, с длинными полураспущенными волосами, в которых лентой вилось красное.

И улыбался.

— В свете происходящего, — произнёс он, глядя на Вэнь Чао, — ты всё ещё считаешь, что Вэнь Чжулю может тебя спасти?

Вэнь Чао завизжал, перекатываясь по полу на обрубках рук, словно хотел раздавить собственный страх.

Баоцзы покатился по полу. Белый. Теплый. Пахнущий… нормальной едой.

М е р з к о. 

— Привередничаешь? — Вэй Усянь, задержав дыхание, чуть наклонил голову. — С каких пор?

Вэнь Чао срывался в хрип:

— Я не стану есть! Не стану! НЕТ!!

Он катался по полу, и бинты на ногах треснули. Между слоями проглянула бледная, почти сияющая кость — будто он давно ел сам себя, не замечая, где исчезает плоть, а где начинается пустота.

Цзян Чэн выдохнул — коротко, резко. Совсем не так, как человек, который смотрит на раненного. Скорее так вздохнул бы тот, кто наконец увидел цену.

Лань Ванцзи же побледнел, потому что увидел другое.

Он смотрел на Вэй Усяня, ощущая, что шагнувший на второй этаж человек — это не просто человек, которого он помнил.

Второй нефрит Клана Лань даже представить не мог, насколько он прав. 

Это человек, который три месяца ел смерть.

Человек, которого Тьма кормила взамен еды.

Который пил из кровавого озера, и которого рвало собственными органами.

Который хранил в нижнем даньтяне черную пустоту, как новое сердце.

Вэй Усянь улыбается уголками губ.

Красное в радужке вспыхивает глубже.

Он указывает флейтой на Вэнь Чао.

— Давай, — произносит он тихо, почти ласково, — поешь ещё.

Это не был приказ телу.

Это был приказ сознанию.

Мир вокруг Вэнь Чао искажается.

Ему кажется, что его собственные пальцы — те, которых уже нет — тянутся к его лицу. Что его рот наполняет вкус гари и плоти. Что он ест самого себя, хотя тело оставалось неподвижным, лишь содрогаясь в дурном кошмаре.

Крики Вэнь Чао были нечеловеческими.

Но Вэй Усянь смотрел молча.

Когда Вэнь Чжулю пал, когда ночь внутри дома поглотила крики, Вэй Усянь медленно развернулся.

Лань Ванцзи и Цзян Чэн уже стояли рядом, мечи в руках.

Но стоило Вэй Усяню чуть приподнять руку — они оба невольно остановились.

Молчание было глухим.

Цзян Чэн, наконец, сорвался — поднял руку и метнул предмет в Усяня. Тот поймал не глядя.

Суйбянь.

— Твой меч! — рявкает Цзян Чэн.

Усянь долго смотрит на меч, словно видит его впервые. Тьма внутри него с издевкой смеется, напоминая о дыре в животе

— …Спасибо, — говорит он слабо.

И тишина снова ложится на троих, оседая, как пепел.

Цзян Чэн дергается первым, подходит и хлопает его по плечу так сильно, будто хочет убедиться, что перед ним живой человек, а не тень.

— Паршивец! Где ты пропадал три месяца?!

Вэй Усянь улыбается, на секунду почти по-старому.

— Ха-ха, в двух словах не расскажешь!

От удара Цзян Чэна вокруг него действительно на мгновение рассеивается тьма. Но лишь на короткий миг.

— Мы же договорились встретиться у подножия! — раздраженно выдает Цзян Чэн. — Пять дней! Шесть! А ты… ты…

Вэй Усянь, уже не слушая, садится за стол. К нему ластятся призванные мертвецы, закончившую свою работу.

— Я же говорил, — вздыхает он, запуская пальцы в волосы мертвячки, — это долгая история.

Пока он говорил, Лань Ванцзи почти не моргал.

Он видел под смехом — трещины.

Под трещинами — пустоту.

И под пустотой — ярость.

— Вэй Ин, — наконец произносит он, — убийства адептов клана Вэнь по дороге сюда… это совершил ты?

— Конечно, — просто отвечает  Усянь. Почему-то голос Ванцзи его раздражает.

Цзян Чэн хмыкает:

— Знал, что это ты. Но почему по одному? Разом было бы проще.

— Я веселился, — отвечает он. — Убивая каждого по отдельности. Чтобы остальные видели. Чтобы знали. Чтобы боялись. А Вэнь Чао… хм. Я до сих пор не наигрался.

Он улыбается мрачно.

И в этой улыбке Лань Ванцзи видит то, что понял, но не принял: Вэй Усяня сломали, а затем склеили обратно, но не в ту форму.

— Каким способом ты управляешь тёмными существами? — тихо спрашивает Лань Ванцзи.

Вэй Усянь хмурится, пока Тьма внутри шепчет:

«Ты поедал мертвечину ради них, а они уже готовы осудить.

Особенно святой Лань Ванцзи.

Смешно…»

Цзян Чэн приподнимает бровь:

— Второй молодой господин Лань, вы на что намекаете?

Но Ванцзи не отступает.

— Отвечай.

Тьма вокруг Усяня шевелится, мёртвые тени угрожающе замирают.

— Позволь узнать, — медленно произносит он, — что будет, если я не стану отвечать?

И в тот же миг Лань Ванцзи бросается вперёд.

Усянь отступает.

Без усилия. Без надрыва.

Будто предугадывал движения заранее.

— Тебе непременно хочется драться, Лань Чжань? — тихо говорит, все еще улыбаясь. — Мы только встретились.

— Отвечай! — резко.

Цзян Чэн втискивается между ними, но Усянь поднимает руку:

— Второй молодой господин Лань, — тихо, — то, о чём ты спрашиваешь, невозможно объяснить сразу.

Ты ответишь мне, если я спрошу о секретах Гусу Лань?

Но Лань Ванцзи делает ещё шаг. И Вэй Усянь вскидывает Чэньцин.

— Хватит. Ты переходишь границы. Разве я заслужил такое бессердечие?

Лань Ванцзи выдыхает — тяжело.

— Вэй Ин… вернись. Со мной. В Гусу.

Вэй Усянь замирает.

Цзян Чэн тоже.

— В Гусу? — тихий смех. — В Облачные Глубины?

Чтобы меня там заперли? Чтобы судили?

Ах… ну конечно.

Как я мог забыть, что твой дядя больше всего ненавидит тех, кто идёт по Тёмному Пути?

— Вэй Ин, — голос Лань Ванцзи дрожит от едва сдерживаемого гнева, — тот, кто пойдет по Тьме, заплатит дорого. Путь разрушает тело.

И ещё больше — разрушает душу.

Усянь смотрит на него с усталой злостью.

— Тело? Душу? — он шагает назад. — Какое дело постороннему человеку до моей души? 

Вэй Усяня передергивает, пока сознание сокрушает внутренний ор. 

Лань Ванцзи знает, что такое пить кровь из озера, потому что вода исчезла?

Знает, что такое рвать себя зубами, чтобы не умереть от голода, а Тьма не даёт умереть?

Знает, что такое есть трупы, потому что иначе… иначе ты утонешь в пустоте?

Знает, каково это, когда тебя переделывают наживую?

Знает, каково это быть сброшенным на Луанцзан без золотого ядра?

Он резко выдыхает, покачиваясь. 

Он смотрит на них обоих.

На человека, который стал ему братом.

И на человека, который стал ему чем-то большим, чем он позволял себе осознать.

— Вы не понимаете, никогда не поймёте — тихо говорит он, и глаза его темнеют. — Лань Ванцзи, тебе здесь больше нечего делать. Это наша месть за клан Цзян.

Тьма скользит, создавая между ними плотную стену.

И в этот момент они оба — и Лань Ванцзи, и Цзян Чэн — по-настоящему видят:

Перед ними стоит не тот Вэй Усянь, которого они потеряли.

Перед ними стоит тот, кто пережил Луанцзан.

Но ведь… вернуть его на Светлый Путь никогда не поздно?