Глава 7

Лохере оказался всё таким же, каким Люка его запомнил: просторный двухэтажный каменный дом с пристройкой и теплицей. Остроконечная шиферная крыша нависала над стенами, увитыми побегами жимолости, — кое-где ещё белели и золотились запоздалые цветы, раскрывающие свои рогатые рты и мягкие, перистые губы. Множество других цветов устилали заросший газон, словно ковёр из опавших лепестков. Готические окна с частым переплётом внутри проглядывали сквозь листву, оставляя узкие просветы в зелени, которая полностью закрывала стены.

Одно из этих окон — второе справа на верхнем этаже — выходило из комнаты, которую он помнил с детства. Там стояла кровать, заправленная специально для него, покрытая теми лоскутными одеялами, которых у Имре, казалось, было бесконечное множество, с яркими узорами из зигзагов, восьмиугольников и мандал, смешанных с тёплыми, земляными тонами. Там что-то висело на стене, он помнил. Шарф густого винного цвета, расшитый золотом и увешанный крошечными серебряными колокольчиками. Он любил играть с ними, пока они не начинали звенеть, и Имре всегда мягко останавливал его руку и напоминал, что нужно обращаться с ним бережно, с любовью.

Но когда Люка спрашивал почему, он никогда не объяснял.

На фоне трёх огромных белых амбаров и семнадцати с лишним акров холмистой земли, разбитой на поля и пастбища для коз, фермерский дом всё ещё выглядел маленьким и уютным, несмотря на размеры, — и Люка помнил, что во всём доме стены были синими, что каждая тёплая, уютная комната была наполнена крохотными мелочами из жизни Имре. Знакомое чувство вновь кольнуло Люку под ложечку — чувство возвращения в место, которое никогда не было его домом. У него не было дома. Не теперь, когда родители не хотели его, но и не отпускали на поиски собственного места, а это место принадлежало человеку, которому он сказал «заткнись», будто у Имре не было чувств и ему было всё равно, если Люка вскроет его вены.

Боже, он был просто мелким говнюком. Неудивительно, что родители не хотели видеть его рядом и сослали сюда. Может, если съесть горсть хорошей фермерской земли, это прочистит его грязный рот?

Он украдкой взглянул на Имре, когда пикап свернул на извилистую грунтовую дорогу, которая огибала дом и вела к ближайшему амбару. Имре смотрел прямо перед собой; что-то в линии его челюсти говорило о том, что Люке лучше держать рот на замке. Люка теребил нижнюю губу, затем отвернулся, натянув высокий воротник свитера на нижнюю половину лица, стянув рукава на руки и теребя подол. Он остался в своём углу, стараясь занимать как можно меньше места, пока Имре не остановил машину на широкой ровной площадке перед амбаром.

Имре отстегнул ремень и вылез из-за руля. Когда дверь закрылась — достаточно сильно, чтобы пикап качнулся на рессорах, — Люка медленно развернулся, выглядывая из-за воротника, чтобы посмотреть, как Имре обходит машину широкими, плавными шагами, а его серебряная грива спадает на плечи колышущимися волнами. Он мельком взглянул на Люку, проходя мимо пассажирской двери, затем подошёл к багажнику, взялся за лямки сумки Люки и поднял её.

Люка поморщился, развернулся, расстегнул ремень и выскользнул из машины, прижавшись к борту, чтобы не мешать Имре. Он потянулся к сумке.

— Я сам, — пробормотал он, но Имре уже перекинул её через плечо и не собирался ни ставить её, ни отдавать в протянутую руку Люки.

Люка опустил руку. Имре отвернулся, скользнув взглядом по дому, амбарам, пастбищам, с видом человека, который контролирует всё вокруг, с видом грозного пастуха, охраняющего своё стадо, полуприрученного дикаря, который всё ещё помнил, что когда-то был волком. Затем эти задумчивые, ищущие глаза снова остановились на Люке, и Люка отшатнулся, опустив глаза в землю и ещё сильнее натягивая рукава.

— Если хочешь курить, — сказал Имре, — делай это на кухне. Запах потревожит животных, если курить на улице. Малейшая искра, особенно в сухую осень, может поджечь поля или сено и начать пожар, который уничтожит эту ферму и сотни акров вокруг.

— Я не буду. Курить, то есть, — Люка быстро покачал головой, затем поднял глаза достаточно, чтобы взглянуть на Имре. — Имре… я прошу прощения. Правда. Я злюсь на отца и сорвался на тебе. Это было нечестно.

Губы Имре — такие выразительные — сжались, затем смягчились. Его обычно сдержанные глаза потеплели, морщинки вокруг них разгладились, потеряв свою жёсткость.

— Раньше я называл тебя андьялка, — тихо сказал он.

— Ангел, — прошептал Люка в ответ. Это нежное прозвище на венгерском заворочалось внутри него, проникая в самые потайные уголки души. Он сглотнул. — Я помню.

Он не мог смотреть на Имре. Не тогда, когда Имре смотрел на него так, будто ждал чего-то; будто искал того светлоглазого ангела, которым Люка когда-то был. Люка уставился на синие ворота амбара — того же синего, что он запомнил с детства. В глазах защипало, и он сделал прерывистый вдох.

— Я не ангел, — сказал он. — Уже нет.

— Да? Ты так думаешь?

— Просто спроси любого, — выдавил Люка и пожал напряжёнными плечами. — Любой, у кого есть мнение, скажет тебе это.

— Я спрашивал не их мнения. — Лёгкий скрип ботинок по земле — и запах Имре стал ближе, смешиваясь с тяжёлым, сладковатым ароматом жимолости, которая, увядая в почве, наполняла холодный осенний воздух своим терпким духом. — Я спросил твоего.

Люка покачал головой, отступая. Он не мог выдержать присутствия Имре, когда тот был так близко и задавал ему этот вопрос. Он выскользнул из промежутка между мужчиной и машиной, пятясь к амбару.

— Я не знаю. Я уже не тот маленький мальчик, которого ты знал.

Но глаза, такие же синие, как ворота амбара, не отпускали его.

— Нет, — сказал Имре. — Не тот.

Затем шагнул вперёд и прошёл мимо него. Широкие мышцы спины напряглись под рубашкой, когда он перекинул сумку Люки на плечо и повёл его к дому. Люка смотрел ему вслед, его живот сжался. Если он уже не был тем мальчиком для Имре, тогда…

Кем он был?