Глава 7

Прошло две недели. Две недели, как Лейма закопали на старом кладбище за часовней, которую уже лет двадцать никто не посещал. Две недели, как Лолита перестала выходить из дома. Две недели, как Мейсон Хейрал не спал нормально — не потому что мучила совесть, а потому что он ждал. Он ждал, когда эта женщина придёт за ним. С топором, с ружьём, с голыми руками – неважно. Он переиграл в голове все варианты: от внезапного выстрела из кустов до поджога каюты. Готовился, как к встрече с раненым зверем. Но тишина в лесу стала только тяжелее.

Лолита не появлялась ни завтра,ни послезавтра,ни на следующую неделю. А потом он увидел её у реки.

Она стояла на том самом камне, где когда-то прыгала за неркой, и смотрела на воду. В её руках не было оружия. Только старая отцовская шапка-ушанка, которую она сжимала так, будто это последняя нить, связывающая её с реальностью. Мейсон не стал прятаться. Он вышел на берег, держа арбалет на виду, но не нацеленным.

— "Думал, ты уже сбежала из этих мест," — сказал он первым. Голос прозвучал хрипло , он давненько не разговаривал вслух. Лолита повернула голову медленно, как заводная кукла. Под глазами — синие круги, щёки впали, губы потрескались. Но глаза были другими. Не пустыми, как тогда в снегу. В них горело что-то тяжёлое, вязкое, как смола.

— "Сбежать?" — переспросила она. Голос сел до шёпота. — "Куда? Это всё, что у меня есть. Лес. Хижина. И ты. Ты, который…"

Она не договорила. Её челюсть свело судорогой, и Лолита отвернулась, чтобы он не увидел, как она кусает губу до крови.

— "Я не собирался убивать его," — сказал Мейсон тихо. Он не знал, зачем это говорит. Не знал, почему ему вообще не всё равно. — "Он дёрнулся как истинный глупец."

— "Ты не должен был целиться вообще!" — Лолита развернулась, и в её глазах наконец-то вспыхнула ярость. Настоящая, живая, человеческая. — "Ты мог ударить прикладом! Оттащить меня! Сделать что угодно, кроме выстрела в мою сторону!"

— "А если бы я промахнулся и попал в тебя?" — парировал Мейсон, делая шаг вперёд. — "Ты бы хотела, чтобы твой брат смотрел, как ты умираешь?"

— "Лучше бы ты убил меня! Ты отнял часть моей жизни!" — Её крик эхом разнёсся по реке, распугав птиц.

Лолита сорвалась с места быстрее, чем он ожидал от человека, который не ел нормально две недели. Она врезалась в него плечом, сбивая с ног, и они оба рухнули в мелкую воду, поднимая фонтан грязи и ледяных брызг. Мейсон успел выбросить арбалет в сторону, чтобы не сломался, и сразу получил кулаком в челюсть. Звездочки перед глазами — знакомая боль. Он перехватил её руку на втором ударе, перекатился, оказался сверху, но Лолита уже вцепилась зубами ему в предплечье.

— "Ах ты сука!" — прорычал он, отбрасывая её голову назад свободной рукой. Она плюнула кровью – не то своей, не то его и лягнула в пах.

Мейсон скрючился, и этого мгновения хватило, чтобы она оказалась сверху. Её колено вдавилось ему в грудь, пальцы вцепились в горло. Дышать стало трудно. Лолита нависла над ним, и в её глазах не было пощады.

— "Я должна тебя убить," — прошептала она, и слёзы, вопреки её воле, покатились по щекам, смешиваясь с речной водой и кровью. — "Я должна. За Лейма. За всё."

— "Тогда дави сильнее," — прохрипел Мейсон, глядя ей в глаза. — "Но ты не давишь. Почему?"

Она замерла. Её пальцы дрожали на его шее. Не сжимались. Просто лежали.

— " Почему ты не убила тогда и не убьёшь сейчас? Тварь дрожащая." — прохрипел почти безвучно Мейсон.

Он был прав.

Она не могла. Не потому что не хотела. А потому что, если он умрёт, в этом лесу не останется никого, кто видел бы в ней живого человека. Даже врага. Даже конкурента. Все остальные — туристы, редкие грибники, звери — смотрели сквозь неё или боялись. Только этот ублюдок смотрел как на равную. Она убрала руки. Отползла, села в воде, обхватила колени и застыла. Мейсон медленно поднялся, потирая горло. Они сидели в холодной реке, мокрые, грязные, злые, и молчали.

— "Я…" — начала Лолита и замолчала.

— "Не оправдывайся." — перебил он. Он встал, отряхнулся, подобрал арбалет. Отошёл на несколько шагов, потом остановился, не поворачиваясь.

— "Твой брат мёртв из-за меня. Я это не отрицаю." — Его голос был глухим, ровным. — "Но он мёртв ещё и потому, что ты не контролируешь себя. Не следишь за тем, что у тебя в голове. Лес — опасное место для тех, кто носит в себе кошмары, а не оставляет их у порога."

Лолита подняла голову. В её взгляде мелькнуло что-то — не благодарность, нет. Понимание, по крайней мере так выглядело внешне.

— "Ты тоже," — сказала она тихо. — "Ты тоже носишь кошмары. Я вижу их, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Только вот ты кошмары создаёшь другим, не чувствуя вины."

Мейсон наконец повернулся к ней. Впервые за всё время их знакомства он смотрел без презрения, без насмешки, без желания пристрелить. Просто смотрел.

— "Давай заключим сделку," — сказал он. — "Прямо здесь. Без лишних бумаг, только наши руки."

— "Какую ещё сделку?"

— "Ты не трогаешь мои вещи. Я не трогаю твои. Моя добыча – моя. Твоя – твоя. Никаких «я первая ударила топором». Никаких краж рыбы. Никаких покушений на жизнь друг друга." — Он помолчал. — "И никаких упоминаний о прошлом."

Лолита вздрогнула, но кивнула.

— "А если один из нас нарушит?"

—"Тогда второй имеет право на любую месть без предупреждения."

Она поднялась, вода стекала с её лохмотьев. Протянула руку — грязную, исцарапанную, с обломанными ногтями. Мейсон секунду смотрел на неё, потом пожал. Рукопожатие вышло жёстким, коротким, почти болезненным.

— "Договорились, но поверь, я тебя убью если нарушишь." — сказала она.

— "Договорились," — ответил он.

И разошлись в разные стороны.

***

Первое время правило соблюдалось железно.

Мейсон больше не заходил на её территорию восточнее старого русла. Лолита обходила западную часть леса, где стояла его каюта. Они не разговаривали. Не смотрели в сторону друг друга. Если случайно пересекались у реки — расходились молча, как два хищника, делящие одну добычу, но уставшие от крови.

Но Лолита видела.

Её хижина стояла на небольшом возвышении, и если пройти от крыльца и повернуть на 30 градусов,то через прогал между пихтами можно было разглядеть крышу, дым и распахнутое окно каюты Мейсона. Но она и без гоаз видела угол, где висели его трофеи. Одна из них – Белая голова альбиноса смотрела прямо на неё.

Каждый день. Каждое утро, когда она выходила за водой. Каждый вечер, когда зажигала керосиновую лампу и шла домой мимо его территории,отмеченный камнями. Тот самый олень, которого она ударила топором первой. Её добыча. Её право. А теперь это чучело в доме убийцы её брата.

Мысль грызла её изнутри, как личинка грызёт древесину.

Он украл его нагло и эгоистично. Это не его трофей. Это мой. Я первая нанесла удар. По праву охоты — моё. Всегда было моим ещ5 до смерти. За шкуру и голову через связи могла продать бы кому то за деньги, которые она могла бы отдать часть братцу, а остальное отложить на то,чтобы начать лист с чистого листа без боли. Теперь уже и не смысла, но всё равно желание заюрать трофей обратно как запретный плод манит её.

Лолита пробовала отгонять эту мысль. Читала старые книги, перебирала кассеты, сидела у камина, сжимая кружку с чаем, и считала до ста, даже убралась в своём подвале, что теперь её исскуство было на улице как чучело от ворон. Но каждый раз, когда она поднимала глаза — белая голова смотрела на неё, даже за нескольких километров.

На седьмую ночь она сдалась.

Луна была почти полной, была в глазах размером с жёлудь. Мейсон, как она выследила за последние три дня, уходил далеко к северным ловушкам по вечерам и возвращался только к рассвету. У неё было часов пять-шесть,если не меньше.

Она надела тёмную куртку, замотала лицо шарфом, взяла только нож и фонарик. В каюту Мейсона она никогда не заходила, но давно изучила, где у него щеколда и что он никогда не запирает дверь на замок, только на деревянную задвижку. Слишком уверен в себе. Слишком привык, что никто не посмеет.

"Старый глупец."—думала она.

Дверь поддалась через три секунды. Внутри пахло деревом, сушёным мясом и старым потом. Лолита двигалась бесшумно, босиком по холодному полу — обувь оставила на крыльце. Луна светила в окно, и трофейный олень висел прямо над камином, как икона в языческом капище. Она остановилась перед ним.

Белая шерсть,переливаясь плавно при лунном свете. Красные глаза-стёкла,смотрящие будто в её душу. Тот самый шрам на шее сшитый никтами, который она запомнила, когда прицеливалась топором.

— "Ты моё сокровище,Больше не будешь утешением чужих глаз." — прошептала она.

Стянула чучело с крюка — оно оказалось тяжелее, чем казалось. Прижала к груди, чувствуя, как деревянная основа впивается в рёбра. На мгновение ей показалось, что она слышит шаги снаружи, но нет — это лишь ветер.

Лолита выскользнула из каюты так же тихо, как вошла. Белая голова молча смотрела в ночное небо из её рук, пока она шла по тому же пути что и до этого, за зубок зная свои ловушки.

Мейсон вернулся только на рассвете. Замок был цел. Дверь закрыта. Но запах выдавало — чужой, сладковатый, с нотками дёгтя и высушенных трав и почти ушедший запах дешёвого алкоголя. Её запах витал в прихожей как муха над трупом.

Он прошёл в каюту. Крюк над камином пустовал неестественно.

Кровь ударила в голову. Не потому что трофей был дорог. А потому что это было нарушение. Первое. Самое наглое. И она — эта психованная, обезумевшая от горя баба — посмела.

—"Чтож, не сдержала своё слово."— начал он с ровным,почти ласковым голосом.—" Значит ещё один трофнй сама породишь." — сказал он с таким выражением лица, будто он мечтал об этом. Это верно. Он пытал её гордыню и жадность, дабы закончить наконец-то начатое, которое откладывалось из дня в день. Он стоял посреди комнаты, и на его губах медленно расползалась улыбка. Такая улыбка бывает у хищника, который наконец-то дождался, когда жертва сама войдёт в ловушку. Он не злился. Он был доволен.

Всю эту неделю, пока они соблюдали договор, он ждал. Проверял её. Наблюдал издалека, как она каждый день смотрит в сторону его каюты, как мнётся на границе территорий, как гладит пальцами топорище, когда думает, что никто не видит. Он подтолкнул её к краю. Оставил окно открытым. Не сменил задвижку. Не спрятал трофей подальше.

И она клюнула.

— "Дура," — прошептал он, беря арбалет. Но на этот раз он заряжал его не для того, чтобы убивать. По крайней мере, не быстро.

***

Хижина Лолиты встретила его запахом плесени, старого дерева и чего-то сладковато-гнилостного — из подвала, где она хранила свои ужасы. Мейсон не стал выбивать дверь. Он просто толкнул её плечом. Доски жалобно скрипнули, но не сломались. Второй удар — и засов слетел.

Внутри было темно. Керосиновая лампа погасла, но угли в камине ещё тлели, отбрасывая на стены красноватые, пульсирующие тени. Чучела из костей смотрели на него пустыми глазницами — белки на полках, дикие кошки у стены, череп медведя на подоконнике. Всё это он уже видел. Теперь это выглядело иначе.

Как кладбище.

Лолита спала на старом одноместном кровати с шёлковыми шторками, свернувшись калачиком, как раненое животное. Её дыхание было неровным, прерывистым — она видела сон. Пальцы сжимали край пледа так сильно, что костяшки побелели. Рядом, на полу, лежал нож, она держала его даже во сне. Выживания, вбитый в кровь годами страха.

Мейсон смотрел на неё несколько секунд. На её лицо: осунувшееся, бледное, с заострившимися скулами, грубые черта челюсти и синими тенями под глазами. На её руки — исцарапанные, с обломанными ногтями, с засохшей кровью под ногтями. На её губы — потрескавшиеся, искусанные, всё ещё шевелящиеся, будто она спорила с кем-то во сне.

Он не знал, что ей снится.

Но он знал, что он сделает.

Он подошёл тихо — слишком тихо для такого крупного мужчины. Опустился на корточки рядом с диваном. Ждал. Смотрел, как дрожат её ресницы, как подрагивают веки, как зрачки мечутся под закрытыми глазами — туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Диссоциация. Он не знал этого слова, но знал состояние. Она была не здесь. Она была в своём кошмаре — там, где её снова трогали, ломали, заставляли смотреть на то, что нельзя забыть. Её губы беззвучно шептали что-то — молитву? Проклятие? Имя того, кого уже нет?

Она была слаба. Ослаблена горем, голодом, бессонницей и тем, что живёт в её голове уже много лет. Он знал это. И использовал.

Лолита проснулась не от звука — от запаха. От его запаха схожий с гнилью. Глаза распахнулись мгновенно, и в них не было страха,лишь ярость и узнавание. Она дёрнулась, схватила нож, но Мейсон был быстрее. Он перехватил её запястье, вывернул , нож со звоном упал на пол и укатился под диван.

—" Ты — прохрипела она, пытаясь вырваться. — Ты нарушил! Твоя территория там! Ты не имеешь права…"

— "А ты имела?" — перебил он. Его голос был низким, спокойным, почти ласковым и от этого становилось страшнее. — "Ты залезла в мою каюту. Украла то, что принадлежало мне. Нарушила договор."

— "Это моя добыча!" — Она пнула его в грудь, но удар вышел слабым, почти жалким. Ноги не слушались — две недели голода и бездействия сделали своё дело. — "Я первая ударила топором тогда! Ты всегда считаешь себя богом,но при этом отбираешь нагло чужое.."

— "Это не имеет значения теперь."

Он навалился на неё, и кровать жалобно скрипнул под их весом. Лолита билась, кусалась, царапалась, колотила его по лицу и плечам, но каждое движение давалось ей с трудом. Её тело помнило, как бороться, но мышцы отказывались подчиняться. Она стала тенью себя прежней — той, кто дралась с ним у реки и бежала от медведя через весь лес.

— "Пусти!" — крикнула она, и в голосе впервые прорвалось что-то, похожее на панику. — "Хейрал! Пусти, ублюдок!"

Он не слушал. Он вообще перестал её слушать.

Его руки двигались грубо, безжалостно — как у охотника, который разделывает тушу: без страсти, без нежности, с одной лишь холодной, методичной жестокостью. Срывать. Ломать. Брать. Она была для него не женщиной — она была местью. Нарушением его правил. Трофеем, который сам пришёл в руки. Он повалил её на пол и схватил её же нож, теперь зверь без когтей и зубов своих, а значит трудности у него остались лишь позади.

Лолита закричала — не от боли, нет. От бессилия. От того, что её тело, которое столько раз её предавало, снова стало чужой территорией, на которой хозяйничает кто-то другой. Она вцепилась ногтями ему в лицо, оставив глубокие царапины от скулы до подбородка. Он даже не вздрогнул. Не отстранился. Только прижал её руку к полу с такой силой, что хрустнули суставы.

— "Ты хотела мести?" — прошептал он ей в ухо, и его дыхание было горячим и спокойным. — "Вот она. Твоя месть."

— "Это не месть." — выдохнула она, и слёзы – злые, горькие, предательские покатились по щекам. — "Ты хуже зверей и людей."

Мейсон не ответил.

Он не стал отрицать. Потому что она была права. Он для себя был Богом.

Всё это – договор, перемирие, даже их разговор у реки было лишь отсрочкой. Он знал, что это случится. Ждал. Провоцировал. И вот она сама пришла в его каюту. Сама нарушила единственное правило. Сама дала ему повод. А он просто взял то, что ему причиталось.

И хорошо было

только лишь ему.

***

Он ушёл под утро.

Мейсон даже не помнил, когда именно встал с её кровати. Не помнил, как застегнул ремень, как надел куртку, как вышел на крыльцо. Помнил только вкус — солёный, чужой, с привкусом железа и слёз, которых она так и не пролила при нём. Или пролила? Он уже не различал. Ему было уже плевать.

Дверь за ним скрипнула, и ночь сомкнулась, поглотив хижину. Лес молчал. Даже птицы не пели.

Внутри же осталась тишина.

Другая. Не та, что бывает в лесу или в пустом доме. Та, что бывает в комнате, где только что умерло что-то, что нельзя назвать одним словом. Не человек. Не доверие. Не рассудок. Что-то более хрупкое — может быть, последняя нить, которая удерживала Лолиту на этой стороне реальности.

Она лежала на полу.

Не на кровати, не на стуле, а на холодных деревянных досках, которые помнили её босые шаги в детстве, когда она бегала от отца к матери, от матери к двери, от двери в лес. Теперь доски помнили другое.

Поза эмбриона — это самое древнее убежище человека. Колени подтянуты к груди, голова вжата в плечи, руки обхватывают то, что осталось внутри. Каждой клеткой тела она пыталась стать маленькой. Невидимой. Нерождённой. Той, кого ещё нельзя тронуть, потому что её нет.

Ночнушка — та самая, кремовая, с кружевами, в которой она ходила к реке, когда кошмары выгоняли из дома, — была разорвана. Не в клочья, но небрежно, грубо: от ворота до самого подола тянулась рваная полоса, словно кто-то торопился и не хотел возиться с пуговицами и ленточками. Кружево осыпалось на пол мелкими белыми хлопьями, похожими на пепел. Она была испачкана кровью и не известно её ли это или это кровь от его ран,которые она пыталась уаечить его.

Лолита прижимала остатки ткани к себе, как будто это могло её укрыть. Как будто тонкий слой материи мог отделить её от того, что уже впиталось в кожу, под кожу, в самые глубокие складки памяти, куда не достать ни мылом, ни временем.

Рядом с ней, в луче утреннего солнца, которое только начинало пробиваться сквозь мутное стекло, лежал нож.

Не кухонный. Не охотничий. Тот самый, что она всегда держала под подушкой — с деревянной рукоятью, выточенной отцом, и крошечной зазубриной на лезвии. Она не помнила, когда достала его. Не помнила, зачем. Может быть, чтобы защититься — она пыталась его поранить и адже получалось, но он выхватил её единственную защиту. Она ранена собственным ножом, собственнфм глупостью.

Нож лежал на расстоянии вытянутой руки, но Лолита не смотрела на него. Она думала о том, что было ближе.

За её спиной была мягкая игрушка.

Старая, выцветшая, с неравномерно вытертым мехом там, где маленькие пальцы сжимали её тысячи раз. Заяц. Или пёс? Уже не разобрать. Когда-то он был сиреневым и пах лавандой, а теперь — цветом на мокрую землю. У него не хватало оба глаза — чёрные пуговицы оторвались лет десять назад, и Лолита так и не пришила новую. Для неё игрушка была свидетелем всей её жизни и лишь ей она могла доверять. Смотрел безглазая зайка в потолок мутно, равнодушно, но как-то по-своему утешающе.

Игрушка была разорвана.

Не так, как ночнушка. Страшнее. Лапа и как то случайно голова оторвались по шву, и из прорехи полез старый, пожелтевший синтепон, похожий на внутренности. Потом кое-кто отбросил игрушку в угол, и та ударилась о стену и упала рядом с Лолитой — будто хотела защитить. Будто успела.

Сейчас она лежала в луже утреннего света, и её единственный глаз смотрел на хозяйку. Без укора. Без жалости. Просто был рядом.

Лолита протянула руку. Пальцы дрожали — крупно, неудержимо, как у старухи. Она слепо дотронулась до игрушки, погладила торчащий синтепон. Губы её шевельнулись, но звука не было. Слёзы тоже уже кончились. Они высохли ещё несколько часов назад, оставив на щеках солёные дорожки, которые никто не вытер. Больше некому доверять.

Она не помнила всего. Так работало её проклятое, больное, предательское сознание: оно вырезало куски. Вырывало самое страшное, как гнилые зубы, оставляя только боль — без картинки, без звуков, без лиц. Лолита не могла вспомнить, сколько это длилось. Не могла вспомнить, кричала ли она или лишь открывала рот. Не могла вспомнить, смотрел ли он ей в глаза.

Но тело помнило.

Тело помнило всё: холод пола, тяжесть чужого веса, запах железа, въевшийся в волосы, в кожу, в лёгкие. Тело помнило, как она сжалась в комок, когда он наклонился и прошептал что-то на ухо. Что именно? Она не слышала. Или не хотела слышать.

Она знала только одно: мягкая игрушка, которая была с ней с тех пор, как она научилась себя помнить, теперь лежала рядом разорванная. Как она сама.

Снаружи начиналось утро.

Солнце поднималось над пихтами, и лучи тянулись к хижине, но не могли пробиться сквозь занавески, которые она задёрнула ещё вчера вечером. В комнате было серо и пыльно. Где-то за стеной завелась мышь — зашуршала, заскреблась, зажила своей маленькой, равнодушной жизнью.

Лолита лежала неподвижно.

Нож был рядом.

И Ночнушка, которая больше не укрывает, а только напоминает.

Она смотрела куда то в даль, и в её глазах постепенно угасало что-то, что ещё вчера можно было назвать надеждой. Не на месть. Не на справедливость. На то, что когда-нибудь этот лес перестанет быть для неё местом, где боль приходит всегда, когда ты меньше всего ждёшь.

— "Лейм…" — выдохнула она одними губами.— "Прости. Я себя и тебя беречь не смогла."

Брат не ответил. Он никогда уже не ответит.

Она закрыла глаза.

И в тишине разорванной комнаты, среди чучел с пустыми глазницами, которые смотрели на неё со стен, Лолита позволила себе то, чего не позволяла с детства: Она перестала бороться, но не перестала ненавидеть.