Глава 7.

После того как опека ушла, в квартире поселилась тишина. Не та, что бывает, когда все спят, а та, что наступает после похорон — тягучая, тяжелая, как намокшее одеяло. Катерина почти не разговаривала, а если и говорила, то шепотом, словно боялась, что слова разбудят кого-то страшного. Она перестала готовить — на столе постоянно стояли полупустые тарелки с дошираком и остывшим чаем. Иногда Сиенна сама разогревала суп, который приносила соседка тётя Зина, но чаще они с мамой ели в молчании, глядя в разные стороны.

Сиенна бродила по комнатам, трогала бабушкины вещи, вдыхала запах, который с каждым днём становился всё слабее. Подушка на кровати — ещё хранила тепло. Платок на спинке стула — ещё пах табаком и мятой. Но Сиенна знала: скоро и это исчезнет. Останется только память, а память — ненадёжная штука. Она стирается, как рисунки мелом под дождём. Поэтому она старалась запоминать всё: как бабушка заправляла волосы за ухо, когда курила, как морщинки собирались вокруг глаз, когда она улыбалась, как её пальцы — узловатые, с больными суставами — гладили Сиенну по голове.

Однажды, когда Катерина ушла в суд — очередное заседание по делу об опеке, — Сиенна забралась в бабушкин шкаф. Там, на верхней полке, лежали старые альбомы. Тяжёлые, с картонными корочками, перетянутые выцветшими ленточками. Рядом стояла коробка из-под обуви, набитая письмами, открытками, вырезками из газет. Сиенна достала сначала альбом, села на пол и открыла.

Фотографии были чёрно-белыми, с рваными краями. На одной — молодая женщина с высокой прической, в платье в горошек, улыбается в объектив. «Элеонора, 1965» — написано карандашом на обороте. Бабушка. Совсем молодая, красивая, с задорным взглядом, какой Сиенна никогда у неё не видела. Эта бабушка не болела, не кашляла, не сидела у окна с пустыми глазами. Она смеялась. Она жила.

— Ты была такой, — прошептала Сиенна, проводя пальцем по её лицу.

На другой — она же, но с мужчиной в военной форме. Высокий, плечистый, с усами. Сиенна не знала его. Бабушка никогда не рассказывала. Только иногда, когда пила чай с мятой, говорила: «Был у меня один... далеко. Не судьба». Мужчина на фото улыбался, но глаза были грустными. Сиенна перевернула фото: «Николай, 1968. Прощай». Значит, не просто «один». Значит, тот, кого она любила.

Дальше — цветные, семидесятые. Бабушка с маленькой девочкой на руках. Катерина. Мама. Года три, в панамке, с пухлыми щеками. Они стояли на фоне моря. Настоящего, с волнами и чайками. Сиенна не знала, что её мама когда-то была на море. Катерина никогда не рассказывала. Может, потому что это было счастливое время, а счастье вспоминать больно?

— Почему вы ничего не говорили? — спросила Сиенна у пустой комнаты.

Ответа не было. Только ветер за окном шевелил занавески.

Она листала дальше. Бабушка на фоне заводской проходной — в спецовке, с каской в руке. Сиенна не знала, что бабушка работала на заводе. Бабушка с подругами, все в одинаковых платьях — может, свадьба? Бабушка, держащая котёнка — белого, пушистого, с голубыми глазами. И в самом конце — она, Сиенна, маленькая, в конверте, только из роддома. Бабушка держит её на руках и смотрит не на камеру, а на неё — с таким выражением, будто держит всё сокровище мира.

«Моя радость» — прочитала Сиенна надпись на обороте. Бабушкиным почерком, дрожащим, но разборчивым.

Она прижала фото к груди и заплакала. Не взахлёб, как раньше, а тихо, по-взрослому, чтобы никто не слышал. Слёзы капали на выцветшую фотографию, и бабушкино лицо расплывалось. Сиенна вытерла его подолом футболки, поцеловала и положила обратно в альбом.

Потом она достала коробку с письмами. Письма были старые, с марками, с треугольными штемпелями. Многие от того самого Николая — с фронта? Нет, после войны. Он писал бабушке тёплые, короткие фразы: «Эля, я скучаю», «Эля, дождись», «Эля, у меня всё будет хорошо, вот увидишь». Последнее письмо было надорвано, и на нём стояло пятно, похожее на чай. Или на слёзы.

Сиенна аккуратно сложила всё обратно. Она решила, что когда-нибудь, когда вырастет, прочитает каждое письмо. Но не сейчас. Сейчас слишком больно.

---

Суды тянулись бесконечно. Катерина возвращалась домой измученная, с папками бумаг, с красными глазами. Сергей, как оказалось, нанял хорошего адвоката — молодого, наглого, в дорогом костюме. Тот давил на то, что Катерина не имеет стабильного дохода, что живёт в маленькой квартире, что у неё «психологическое состояние нестабильное».

— Он врёт! — кричала Катерина, когда они оставались одни. — Всё врёт! Я не отдам тебя! — Она швырнула папку на стол, и бумаги разлетелись по полу. Сиенна собирала их, не поднимая глаз.

Но Сиенна видела, как мать сдаёт. Как под глазами залегли тени. Как руки трясутся, когда она наливает чай. Как она всё чаще курит на балконе, глядя в одну точку. Как перестала следить за собой — ходила в старом халате, не расчёсывалась, не красилась. Сиенна пробовала её обнимать, но Катерина отстранялась, будто боялась, что дочь почувствует её слабость.

Однажды, после очередного заседания, Катерина пришла с каменным лицом. Она молча разулась, прошла на кухню, села. Сиенна готовила уроки за столом. Тишина тянулась минуту, две, пять.

— Он предложил... — начала Катерина и замолчала, сглотнула. — Он хочет, чтобы ты с ним погуляла. В город. Купит тебе что-нибудь.

— Нет, — сразу ответила Сиенна, не поднимая головы от тетради. Она писала палочки и крючочки, но буквы получались кривыми.

— Я тоже сказала нет. Но судья... судья сказал, что это поможет ему наладить контакт. Что он имеет право.

— Я не пойду.

— Сиенна, — Катерина села рядом, взяла её за руки. Руки были холодными и сухими. — Если ты откажешься, суд может решить, что ты не идёшь на контакт. Это будет в его пользу.

— А если я пойду — он меня заберёт?

— Не знаю, — голос матери дрогнул. — Но если ты откажешься, это будет против нас.

Сиенна молчала долго. Смотрела в окно, где за серой стеной соседнего дома медленно угасал день. Зажглись жёлтые окна — чужие, далёкие. В одном из них кто-то ужинал, в другом смотрел телевизор, в третьем, может быть, тоже плакал.

— Я пойду. Но только с Коляном.

— Что?

— Пусть Колян едет с нами. Иначе я никуда не пойду.

Катерина устало кивнула. Она уже не спорила. У неё не было сил. Она вообще перестала спорить с кем бы то ни было — с отцом, с судьёй, с опекой. Только с собой ещё спорила, по ночам, когда лежала без сна и смотрела в потолок.

---

Колян, когда услышал, удивился, но согласился сразу. Он пришёл к Сиенне в тот же вечер, сел на корточки у её кровати, заглянул в глаза.

— Не бойся, — сказал он, положив руку ей на плечо. — Я рядом. Что бы ни случилось.

— А если он меня заберёт?

— Не заберёт, — уверенно ответил Колян. — Мы не дадим.

Но в его голосе Сиенна впервые уловила сомнение. Колян тоже боялся. Просто не показывал.

---

В субботу утром Сергей ждал их у автобусной остановки. Сиенна и Колян подошли вместе. Мороз щипал щёки, изо рта шёл пар. Сергей стоял у старой «Волги» — тёмно-синей, поцарапанной, но чистой. На нём было новое пальто, серое, и ботинки, начищенные до блеска. В руках — букет цветов. Роз. Красных, как кровь.

— Сиенна, — улыбнулся он. — Здравствуй. А это твой друг? — Он посмотрел на Коляна с любопытством, без враждебности.

— Колян, — буркнула Сиенна, не глядя на отца. Она сжала руку Коляна, и тот ответил тем же.

— Очень приятно, Колян. Сергей. — Отец протянул руку. Колян секунду колебался, потом пожал. Рука у Сергея была большая, тёплая, с мозолями. Не такая, как у пьяницы из прошлого. — Садитесь, поехали. Путь неблизкий.

Они поехали в областной центр. Дорога была долгой — часа два с лишним. Сначала ехали по разбитой трассе, потом вырулили на шоссе. За окном мелькали голые деревья, поля, редкие деревни с покосившимися домами.

Сергей всю дорогу пытался заводить разговоры.

— Как учёба? — спросил он, глядя в зеркало заднего вида.

— Нормально, — ответила Сиенна.

— Какие предметы нравятся?

— Рисование.

— А ты, Колян? Чем увлекаешься?

Колян помялся. — Мотоциклами, — сказал наконец.

Сергей оживился. — Серьёзно? Я в молодости тоже гонял. На «Яве». Правда, разбил потом, но это другая история.

— А сейчас у вас есть? — спросил Колян, чуть подавшись вперёд.

— Сейчас нет. Но если дела пойдут хорошо... может, куплю. Кавасаки хочу. Или Ямаху.

— Классно, — выдохнул Колян, и в его глазах загорелся огонёк. Сиенна заметила это и удивилась. Колян редко кому верил, но мотоциклы были его слабостью.

Сергей рассказал, как в молодости участвовал в гонках, как чинил двигатели, как однажды упал, но всё равно встал и продолжил. Колян слушал, раскрыв рот. Он даже забыл про свою настороженность.

— А глушитель можно поставить спортивный? — спросил он.

— Можно, — усмехнулся Сергей. — Но шуметь будет так, что соседи взвоют. В этом и кайф.

Колян засмеялся. Впервые за долгое время. Сиенна посмотрела на него, потом на отца. Странно было видеть их вместе — увлечённых, живых. Как будто они говорили на одном языке.

— А у нас во дворе есть «Урал», — сказал Колян. — Дед Вова разрешает смотреть, но не трогать.

— «Урал» — хорошая машина, — кивнул Сергей. — Грубая, надёжная. Как русская душа.

Они разговорились. Сергей спрашивал про гараж, про мотоцикл деда Вовы, про то, где Колян научился в них разбираться. Колян отвечал с оживлением, жестикулировал, даже перестал сжимать руку Сиенны.

— А у твоего отца есть мотоцикл? — спросил Сергей.

Колян замолчал, потупился.

— У меня нет отца, — тихо сказал он. — Он ушёл, когда я маленький был. Я с дедом живу.

Сергей помолчал, потом положил руку Коляну на плечо.

— Значит, мы с тобой похожи, — сказал он серьёзно. — Я тоже долго не видел свою дочь. И теперь хочу всё исправить.

Колян поднял голову, посмотрел на Сергея. В его взгляде читалась борьба — недоверие сталкивалось с пониманием. Может, он увидел в Сергее того, кем мог бы стать его собственный отец, если бы не ушёл.

— Вы правда исправитесь? — спросил Колян тихо.

— Постараюсь, — ответил Сергей. — Ради неё. — Он кивнул на Сиенну.

Колян кивнул. И улыбнулся — впервые за всё время. Улыбнулся отцу Сиенны.

Сиенна сидела молча, сжимая в кармане бабушкин платок. Она видела, как тает лёд между Коляном и Сергеем. Чувствовала, как внутри неё самой что-то меняется. Но бабушкин голос шептал: «Осторожно, маленькая. Не все улыбки — добрые».

---

В городе Сергей повёл их в торговый центр. Огромный, сверкающий, с лифтами и эскалаторами, с музыкой, которая лилась из динамиков, и запахом попкорна. Сиенна никогда не была в таких местах. Она шла, озираясь по сторонам, чувствуя себя маленькой и потерянной. Колян, хоть и старался выглядеть уверенным, тоже вертел головой — стеклянные стены, куча народа, эскалаторы, уходящие вверх, в бесконечность.

— Ничего себе, — выдохнул Колян, когда они поднялись на второй этаж. Там был фонтан — настоящий, с журчащей водой и подсветкой. Внутри плавали монетки.

— Брось, на счастье, — Сергей протянул им по рублю.

Сиенна бросила. Колян тоже. Оба загадали желание. Сиенна загадала, чтобы бабушка была рядом. Колян — чтобы у Сиенны всё было хорошо.

Потом пошли в отдел одежды. Сергей ходил между вешалками, выбирал, примерял на Сиенну, советовался с Коляном.

— Как тебе это? — спросил он, показывая розовый пуховик.

— Слишком девчачье, — фыркнул Колян.

— А это? — Сергей достал синюю куртку с нашивками.

— Круто, — одобрил Колян.

Сиенна надела. Куртка оказалась в самый раз — тёплая, мягкая, с большими карманами. Она посмотрела на себя в зеркало — не узнала. Девочка в зеркале была похожа на ту, с картинки из журнала.

— Берём, — решил Сергей.

Потом были джинсы, кроссовки, шапка с помпоном, рюкзак с единорогом. Коляну Сергей тоже купил — тёплую толстовку с динозавром, похожим на того, что был на его старой футболке.

— Зачем вы? — смутился Колян. — Я не просил.

— Друзьям моей дочери я помогаю, — улыбнулся Сергей. — Тем более таким надёжным.

Колян покраснел, уткнулся в толстовку и тихо сказал: «Спасибо».

---

Потом они пошли в кафе. Заказали пиццу — большую, с колбасой и сыром, и мороженое — каждому по шарику. Сиенна ела и не верила, что это происходит с ней. Рядом сидел отец, который улыбался, шутил, рассказывал смешные истории про свою работу (он теперь работал на стройке прорабом, командовал бригадой, и рабочие его боялись и уважали). Он не пил. Не кричал. Был внимательным. Даже Колян смеялся над его историями.

— А у вас есть фотографии, когда вы молодым были? — спросил Колян.

Сергей достал телефон, открыл альбом. Там были фото — он, молодой, на мотоцикле, с девушкой (не Катериной), с друзьями на фоне моря. И — Сиенна, маленькая, на руках у отца. На детской площадке. С мороженым. В ванной, с мыльной пеной на голове.

— Откуда они? — вырвалось у Сиенны.

— Я всегда хранил, — сказал Сергей тихо. — Даже когда не мог вас видеть. Я знал, что когда-нибудь... когда я исправлюсь...

Он замолчал, сглотнул. Сиенна смотрела на его руки — большие, грубые, с въевшейся грязью под ногтями. Руки рабочего. Не убийцы. Не монстра.

— Папа, — неожиданно для самой себя сказала она, и это слово обожгло язык. Она давно его не произносила. — А ты будешь меня забирать?

Сергей поднял на неё глаза. В них блестели слёзы.

— Только если ты сама захочешь, — ответил он. — Я не буду против твоей воли.

Колян смотрел на них, и в его глазах Сиенна не увидела предупреждения. Только грусть и, может быть, зависть. Колян тоже хотел бы, чтобы его отец вот так сидел напротив и говорил: «Я исправлюсь».

— Можно я ещё лимонада? — спросил Колян, чтобы сменить тему.

Сергей кивнул, подозвал официанта.

---

Вечером, когда они вернулись домой, Сиенна сидела на кровати, рассматривая обновки. Куртка висела на стуле, пахла новой жизнью. Рюкзак с единорогом лежал на полу — Сиенна уже положила в него бабушкины фотографии, самые дорогие.

Катерина зашла, посмотрела на вещи, на дочь.

— Хорошо съездили?

— Да, — ответила Сиенна. — Он был... хороший. И Коляну понравился. Он даже толстовку ему купил.

Катерина вздохнула, села рядом, обняла.

— Знаешь, Си, плохие люди тоже умеют быть хорошими. Иногда. Когда им что-то нужно.

— А что ему нужно?

— Ты.

Сиенна прижалась к матери, чувствуя, как колотится её сердце. Снаружи, на подоконнике, стояла бабушкина банка. Теперь в ней лежали три засохших цветка — жёлтый, оранжевый, красный. Память о том, что настоящее добро не покупают. Его дарят просто так.

Она закрыла глаза и увидела бабушку. Та сидела на балконе, курила и смотрела на закат. «Солнце всегда сильнее», — сказала она. Но сейчас, в зимней темноте, солнце казалось таким далёким. А рядом были только мама, Колян и этот чужой человек, который пытался стать своим.

Позже, когда Катерина вышла, в дверь постучали. Пришёл Колян — в новой толстовке, с красным носом.

— Твоя мама сказала, что ты не спишь, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Я хотел...

Он замолчал, покрутил в руках край толстовки.

— Твой отец... он нормальный, — выдохнул Колян. — По-моему. Я сначала думал, что он притворяется. Но он про мотоциклы так классно рассказывал... и он тебя любит. Я видел.

— А если он опять начнёт пить? — тихо спросила Сиенна.

— Тогда я его побью, — серьёзно сказал Колян. — Дед научил.

Они посмотрели друг на друга и неловко засмеялись.

— Спокойной ночи, принцесса, — сказал Колян, вставая.

— Спокойной ночи, рыцарь.

Он ушёл. Сиенна осталась одна. Она смотрела на банку с цветами и думала о бабушке. О том, что та говорила про солнце. Может, солнце и вправду сильнее. Может, оно когда-нибудь растопит этот холод, который поселился в груди.

Она заснула с мыслью: а вдруг всё наладится? Вдруг отец и правда изменился? Вдруг они снова станут семьёй?

Но где-то глубоко, в самом сердце, бабушкин голос шептал: «Осторожно, маленькая. Ядовитые цветы тоже пахнут сладко».