Глава 68/2

Прежде чем Имре оттолкнул его обратно на кровать и вытянул руки над головой, его ладони скользнули вверх, прижались к ладоням Люки и переплели их пальцы, пригвождая его к кровати.

Люка выгнулся в этой грубой хватке, но Имре держал его крепко и неподвижно, заставляя чувствовать себя ещё меньше, ещё беспомощнее, и что-то восхитительное и горячее вспыхнуло внутри него. Долгие мгновения Имре смотрел на него своим нечитаемым, жгучим взглядом, прежде чем опуститься над ним. Его вес прижал Люку к матрасу, скрывая его под собой. Единственный нежный поцелуй пришёлся в самый кончик подбородка Люки.

Затем Имре скользнул ниже, прижимаясь носом к его телу, расстёгивая куртку и подталкивая рубашку кончиком носа, прежде чем прижаться горячими губами к чувствительной коже живота Люки. Живот Люки дёрнулся, когда по коже одна за другой пробежали маленькие искры жара. Каждый поцелуй заканчивался медленным, осторожным укусом: Имре втягивал чувствительную кожу в рот и прикусывал ровно настолько сильно, что у Люки скручивало пальцы ног, а бёдра сами собой раздвигались и выгибались ему навстречу. Люка хотел вцепиться в Имре, но связанные руки не позволяли, и ему оставалось только скулить и извиваться, пока поцелуи Имре поднимались всё выше, дразня его и поднимая всё выше по волне мучительного ожидания.

— Дай мне ещё повод сказать это, — выдохнул он, безмолвно умоляя Имре не останавливаться. Он столько раз останавливался прежде.

Имре вздрогнул всем телом — огромная каменная громада пришла в движение, и Люка почувствовал эту дрожь глубоко внутри себя. Руки Имре ослабили хватку на его запястьях, скользнули по предплечьям, а затем сомкнулись на вороте куртки и толстовки. Он схватил ткань и рванул её в стороны. С этой грубой, необузданной силой Имре обращался с Люкой почти как с куклой: быстро стянул с него обе вещи, тут же подхватил подол рубашки и рванул её вверх, стаскивая через голову. Люка тяжело рухнул обратно на кровать и, задыхаясь, уставился на Имре. Внезапно под этим взглядом — грубым, жгучим, разгорающимся от неотступного, поглощающего внимания — он почувствовал себя слишком обнажённым.

— И-Имре…?

— Это один, — мягко сказал Имре, затем расстегнул пуговицу на джинсах Люки.

В следующее мгновение Люка уже был голым. Уверенные, умелые руки Имре снимали с него ботинки, носки, джинсы, боксеры, оставляя его дрожать, пока зимний холод касался обнажённого тела. Но большие, грубые руки быстро прогнали холод своим теплом, поглаживая Люку от плеч до бёдер, будто лепили его, изменяли, придавая ему форму мужчины. Мужчины, который выгибался навстречу Имре, когда тот наклонил голову и прижался щекой к внутренней стороне бедра Люки, пока щетина его бороды дразнила чувствительную кожу. Мужчины, который судорожно вдохнул, когда Имре подхватил его под колени, приподнял, раскрыл и закинул его ноги себе на широкие плечи, растягивая и обнажая его почти невыносимо. Мужчины, который резко вдохнул, когда дыхание Имре скользнуло по его ноющему, пульсирующему члену.

И мужчины, который выдохнул «Имре», зажмурившись, когда губы Имре коснулись головки его члена, а язык скользнул по ней, пробуя.

— Два, — прорычал Имре и взял член Люки в рот.

Люка потерял все слова, когда его охватил обжигающий жар, а ласкающий, порочный язык исследовал каждый дюйм его тела, находя каждое место, где удовольствие собиралось в плотные, дрожащие узлы. Особенно там, в восхитительной точке чуть позади и ниже, где ощущение, казалось, проникало глубже самой плоти, в тёмную глубину внутри него, где все чувства стекались в тёплые капли, словно горячий мёд, мерцающий собственным сбивчивым светом. Он комкал одеяло, двигаясь с каждым движением рта Имре. Даже здесь Имре был совершенно уверен в себе: в каждом движении твёрдых губ, в каждом очертании огненного, мелькающего языка. Его непоколебимая уверенность давала ему полный и абсолютный контроль над телом Люки, его плотью, его дыханием, его жизнью.

Но когда Имре провёл языком по толстой вене на нижней стороне члена Люки, тот подавил резкий крик и откинул голову на кровать. Каждая мышца его тела застыла. Удовольствие нарастало быстрой, вздымающейся волной, грозящей разбиться и обрушиться.

— Имре, — выдохнул он, едва найдя голос. — Я… я-я сейча-ас…

Он не мог это сдержать. Но Имре быстро отстранился, и сводящее с ума мучение ослабло, ошеломляющий прилив ощущений отхлынул, оставляя Люку распластанным, ошеломлённым и беспомощным, парящим на самом краю.

— Три, — почти промурлыкал Имре с мягким удовлетворением, упираясь руками по обе стороны от Люки и наклоняясь над ним. Серебряные волосы рассыпались по плечу Имре и струились вниз, касаясь плеча и горла Люки. — Ты же не хочешь, чтобы всё закончилось так быстро.

Люка потянулся вверх, касаясь пальцами блестящих губ Имре; сердце бешено колотилось.

— Откуда ты знаешь, чего я хочу?

— Язык тела, андьялка. — Имре улыбнулся медленно и уверенно, и от этой улыбки яростная пульсация сердца Люки почти остановилась. Улыбка обещала, что, если Люка доверится ему, Имре сможет управляться с его телом с той же уверенностью, с какой управлялся с лошадьми, отвечавшими ему так, будто он был частью их, а они — частью его. Те же слова он говорил, дразня Люку в тот день, когда тот снова и снова падал с Жофии, а потом поднимался с избитым телом и кровью, бешено несущейся по жилам. — Язык тела.

Имре снова опустился, оставляя дорожку дрожащих поцелуев на внутренней стороне бедра Люки, затем отстранился и открыл ящик тумбочки. Шкатулка с памятными вещами всё ещё стояла на тумбочке; выцветшее зелёное кольцо лежало на ней. Имре миновал её, порылся в ящике и достал маленькую стеклянную бутылочку с прозрачной жидкостью.

Люка замер, сразу поняв, что это. Глаза расширились, дыхание застряло в горле и сжало грудь. При всём, что они делали, снова и снова доводя друг друга до предела, они никогда не заходили так далеко.

И когда Имре щёлкнул крышкой бутылочки и размазал густую, вязкую, мерцающую жидкость по пальцам, Люка тяжело сглотнул, приподнимаясь на локтях и уже напрягаясь при мысли об этих толстых, грубых пальцах внутри него. Странное горячее, пустое чувство нарастало, пока воображение подсовывало фантомные ощущения грубой кожи и поглаживающих кончиков пальцев.

Боже. Это… это происходило. Это действительно происходило.

Имре хотел его. Имре нуждался в нём так, как Люка нуждался в Имре всю свою жизнь.

— Имре, — прошептал он, чувствуя, как сердце становится горячим и лёгким.

— Четыре, — добавил Имре с мягким рокочущим смешком и отставил бутылочку. Он переместился выше на кровати и лёг на бок, его тяжёлый вес продавил матрас, притягивая Люку к себе, словно гравитация. Он приподнялся на локте и посмотрел на Люку с совершенно сокрушительной теплотой во взгляде, сжав покрытые маслом пальцы на бедре Люки. — Ты боишься, Люка?

— Д-да. Немного.

— Бояться нормально. И нормально остановить меня в любой момент.

Прикосновение Имре скользнуло выше, оставляя тёплые, скользкие следы на дрожащем бедре Люки. Он захватил его рот, растворяя его в медленном, сладком поцелуе, и Люка понял, что губы Имре дрожат, а дыхание прерывается. За тихим спокойствием скрывалась глубина эмоций, нараставших между ними с тугим напряжением, словно электрический заряд перед вспышкой. Люка прильнул к нему, обхватив ладонями широкую грудь Имре и запустив пальцы в мягкую поросль седеющих волос на груди. Шёпот дыхания, трепет сердца, тихое «ах, Имре» — и Боже, как же он хотел, чтобы Имре понял: Люка знает, что тот тоже это чувствует. Что это важно. Что это больше, чем просто секс. Что это что-то значит.

Но всё, что он мог, — скулить, пока Имре дразнил его язык и губы, лаская его до тех пор, пока они не стали влажными и мягкими, как мокрый шёлк. Он притянул Люку к себе, прижимая к жару и силе своего тела, а затем его рука скользнула ниже, между ног. Пальцы осторожно прошлись по ложбинке между ягодицами и двинулись дальше. Когда грубые кончики пальцев коснулись его входа, Люка ахнул, напрягся и выгнулся навстречу ему. Незнакомая острота ощущений заставила живот болезненно сжаться.

— Пять, — прошептал Имре. — Ты скажешь мне, когда достаточно. Ты скажешь мне, когда слишком много — это слишком много.

Затем один палец прижался к Люке, сначала нежно, потом сильнее. Он выгнул бёдра, прерывисто втянув воздух, когда давление сменилось проникновением и Имре оказался внутри. Из горла Люки попытался вырваться звук, но вместо него сорвался лишь слабый вздох, когда палец Имре медленно и нежно двинулся глубже, касаясь его с такой сладкой, ласковой интимностью и такой заботой. Он сжал пальцы на плечах Имре и спрятал пылающее лицо у него на груди, дыша коротко и резко. Это было слишком — быть с Имре вот так. Чувствовать его внутри себя, так же глубоко в своей плоти, как он всегда был в его сердце.

— Расслабься. — Мягкие слова прозвучали у его уха, тёплые, ободряющие, почти уговаривающие. — Впусти меня.

«Я не вынесу этого». Люка всхлипнул, дрожа и прижимаясь ближе к утешительному теплу тела Имре. «Я не вынесу, когда ты уже так глубоко внутри меня. Ещё немного, и я буду любить тебя слишком сильно. Ещё немного, и я… я…»

«Я не выживу, когда покину тебя».

И всё же он не мог отрицать этого, не мог сопротивляться, поэтому обвил руками шею Имре, уткнулся лицом ему в горло и заглушил там свои мягкие, жалобные крики. Имре снова надавил, погружаясь глубже и открывая Люке такую уязвимость, такую новизну и странность, такую сладкую, интимную близость, что ему казалось, будто с него почти сдирают кожу. Скользкое масло согревало изнутри, оставляя приятное жжение, которое постепенно растекалось по крови. Имре двигался медленно и ровно, растягивая каждое движение, пока кончик пальца скользил по чувствительным внутренним стенкам. Люка извивался, не в силах сдержать мяуканье, вырывавшееся из его горла. Этот звук был единственным в комнате, если не считать рваного, глубокого, рычащего дыхания Имре.

И когда Люка всхлипнул «Имре» и прижался к нему всем телом, возбуждение Имре упёрлось ему в живот, болезненно твёрдое, а палец внутри него изогнулся…

Низкий, жгучий шёпот «Шесть», скользнувший по его уху, был настолько эротичным, что почти лишил его способности думать.

Когда второй палец присоединился к первому, он впился ногтями в плечи Имре. Когда третий присоединился к ним, растягивая его непривычно и удивительно и превращая всё внутри в расплавленную, текучую массу, переполненную новыми и странными ощущениями, Люка прикусил Имре за горло, чтобы не закричать. Дыхание сбивалось, воздуха не хватало, грудь сжималась всё сильнее. Было больно — но эта боль казалась атласом и огнём, и каждый раз, когда дразнящие пальцы выходили, Люке хотелось только большего: вернуть их обратно, чувствовать, как костяшки пальцев Имре отпечатываются внутри него, как лёгкое, почти игривое прикосновение находит одну ярко вспыхивающую точку чувствительности, от которой кровь загоралась, каждая мышца тела сжималась, а пульсация отдавалась в основании члена. Каждый раз Имре почти касался её, затем отстранялся при следующем движении, оставляя Люку льнуть к нему и умолять скулящими вздохами, словно он мог дотянуться до этого чувства, всегда парившего за пределами досягаемости и ускользавшего с каждой лаской.

Когда прикосновение Имре исчезло, Люка почти закричал от потери. Он был натянут до предела, доведён до такой острой грани, что больше не мог вынести ни мгновения этого медленного, намеренного мучения. Но он лишь дрожал, глядя на Имре, встречая его расплавленный, тихо тлеющий взгляд и понимая силу желания, горящего там, открытого и обнажённого, и какое-то новое, прежде недоступное ему понимание.

Имре ждал не потому, что не хотел Люку.

Он ждал, чтобы смаковать удовольствие от желания, которое становилось всё сильнее.

На него никогда раньше так не смотрели — словно он был чем-то, что хотелось пожрать, чему хотелось поклоняться, что хотелось любить и осквернить. Словно он был сердцем, заставляющим кровь течь по венам Имре; словно он был дыханием, наполняющим его лёгкие. Словно он был прекрасен.

Словно он был всем на свете, и мужчина, который значил для него больше всех, наконец увидел его по-настоящему.

Взгляд Имре скользнул по лицу Люки, и сердце Люки перевернулось, резко дёрнувшись. Грубые костяшки пальцев коснулись его щеки.

— Ты готов, андьялка?

Люка облизал губы, пытаясь найти слова, но не находил ничего. Ничего, чтобы сказать «да». Ничего, чтобы выразить «всем своим существом». Ничего, чтобы сказать: «Пожалуйста, ты мне нужен. Пожалуйста, я боюсь. Пожалуйста, я больше не могу ждать».

Поэтому он только кивнул, затем закрыл глаза и прильнул к Имре, когда любимые губы коснулись его губ, поцеловали нежно, попробовали его вкус с жаром, огнём и обладанием.

— Повернись ко мне спиной, любовь моя, — пророкотал Имре ему в губы.

Тело Люки почти не хотело подчиняться. Казалось, оно разучилось делать что-либо, кроме как таять в бескостной покорности. Но через несколько дрожащих мгновений он сумел собраться достаточно, чтобы повернуться. Двигался он медленно и тяжело, словно патока, и наконец подставил Имре спину.

Грубые костяшки скользнули по его спине. Следом раздался звук расстёгиваемой молнии, деним зашуршал о ткань. Имре прижался к нему сзади, и Люка почувствовал жар его голой кожи. Он мягко втянул воздух, когда твёрдый член Имре прижался к его ягодицам и скользнул вверх вдоль позвоночника, обжигая горячим прикосновением.

Массивные руки обхватили Люку и притянули к себе, заставляя их вместе свернуться на боку. Они идеально подходили друг другу, тесно прижавшись телами. Грубая ладонь скользнула по животу Люки, погладила его член и задержалась на внутренней стороне бедра.

— Скажи мне, что хочешь меня, — простонал Имре ему на ухо, дрожа на каждом вдохе.

— Я хочу тебя. — Люка позволил голове откинуться на плечо Имре, вдыхая пьянящий запах его тела и отдаваясь всему сразу: ожиданию, страху, удовольствию, этой пьянящей, захватывающей эмоции. — Я всегда хотел тебя, Имре.

Мощное тело Имре задрожало вокруг него.

— Семь, — выдохнул Имре, мягко поглаживая его и чуть подталкивая ногу Люки вперёд, сгибая её и открывая его с такой нежностью, что Люка невольно задрожал.

Затем член Имре прижался к чувствительному, растянутому входу Люки — горячая плоть к горячей плоти. Сладкое, дикое давление заставило Имре застонать, и низкий рокот его голоса отдался у Люки в спине.

Боль вспыхнула ярко и обжигающе. Толщина, к которой никакие пальцы не могли его подготовить, медленно проникала всё глубже, принося ноющее ощущение растяжения и полноты, такой ошеломляющей, что Люка едва мог дышать от огня, жара и чуда происходящего. Он свернулся в руках Имре. Эти грубые руки крепко держали его, словно заявляя на него свои права, и притягивали всё ближе, пока твёрдое, жгучее давление не проникло глубже, ещё глубже. Боль душила его, а удовольствие словно разрушало изнутри, прокатываясь по всему телу.

— Имре!

Но эта нарастающая вершина удовольствия лопнула, когда головка члена Имре толкнулась глубже, чем когда-либо достигали его пальцы. Вспышка боли и растяжения раскрыла Люку перед ним с такой всепроникающей, неоспоримой интимностью, что он едва мог осмыслить происходящее.То сладкое ощущение, которое прежде приносили ему пальцы, теперь вспыхнуло белым огнём и растаяло по всему телу Люки дрожащими полосами, перемежаясь с шипящим трением.

Его мышцы обмякли, расслабляясь, и в это мгновение Имре издал низкое рычание и резко толкнул бёдра вперёд, притягивая Люку обратно к себе и погружаясь полностью.

— Восемь, — хрипло и жарко прошептал Имре ему на ухо. Влажные, пылающие губы скользнули по его горлу, коснулись челюсти. Массивная ладонь Имре легла на живот Люки, почти целиком охватывая его, и мягко надавила, ровно настолько, чтобы Люка почувствовал давление и всю ошеломляющую полноту его присутствия внутри. Оно пульсировало в такт его дыханию, сердцебиению, самой жизни.

— Так хорошо, андьялка.

Люка растаял, откидываясь на Имре и погружаясь в каменно-твёрдый жар его тела, полностью отдаваясь этому ощущению. Наполненности Имре. Всепоглощающей интенсивности его близости, абсолютной власти над телом Люки. Он горел изнутри, и этот жар медленно разрушал его самообладание, пока он не погрузился в туман удовольствия, словно тонул в море тёплого масла. Всё ощущалось слишком остро, слишком глубоко, и он задыхался, когда губы Имре скользнули по его плечу. Он дрожал от резкого холодка, когда шёлк стально-серых волос скользнул по его спине и шее. Щетина Имре царапнула позвоночник, а каждая прохладная синяя бусина оставляла после себя лёгкое, почти невесомое прикосновение, словно капля дождя.

Его чувства были настроены на Имре, ловили каждый оттенок его присутствия: резонанс грубых ладоней, поглаживающих живот и верхнюю часть бёдер Люки; гул и вибрацию голодного, тихо рычащего дыхания; шёпот-дрожь горячей, обветренной кожи, скользящей по рельефным мышцам; глубокий басовый ритм сердца Имре, пульсирующего у него за спиной.

Он мог бы остаться так навсегда: не двигаясь, не разлучаясь с Имре, плоть к плоти, растворившись в совершенстве этого мгновения. И всё же с каждым движением пальцы Имре скользили всё ближе к его члену, пока длинные пальцы не обхватили его. Люка вскрикнул, когда новая волна ощущений пронзила его тело, заставив содрогнуться, выгнуться и сжаться в жёсткой, дрожащей дуге. Каждое сокращение мышц заставляло его тело плотнее обхватывать член Имре, делая его ещё чувствительнее к этой твёрдой, проникающей форме, которая растягивала его изнутри, словно подстраивая под себя, касаясь каждого дюйма внутренней поверхности.

Он беспомощно вцепился в предплечья Имре, и из его горла вырвался жалобный крик.

— Кончи для меня, Люка. — Мягкие слова едва слышно звучали у самой кожи, перемежаясь с долгими, тягучими поцелуями, оставлявшими на ней следы. — Вот так. Именно так.

Длинные сильные пальцы уверенно ласкали его, играя, дразня и исследуя каждый дюйм его члена, словно вминая удовольствие в самую плоть и раз за разом вгоняя его всё глубже одной твёрдой, неотразимой лаской. Люка впитывал эти ощущения, словно солнечное тепло, грелся в них, извивался навстречу, задыхаясь от каждого дразнящего прикосновения, нежного движения и сжимающей ласки, которые толкали его всё ближе к краю.

Зубы Имре впились в его плечо. Его полная власть над телом Люки ощущалась в каждом движении, в каждой царапине, в каждом повороте его тела, когда он продолжал наполнять Люку и ласкать его изнутри плавными, скользящими движениями. Каждый раз, когда Люка выгибал бёдра, туго натянутые мышцы дрожали от напряжения, словно шепча, что Имре тоже близок к потере контроля, к тому, чтобы потерять себя, раствориться в Люке, пока они не станут одним целым — потерянными, найденными друг в друге и снова потерянными.

Это нахлынуло на него прежде, чем он успел остановить. Резко, неожиданно. Дыхание срывалось с губ густыми, пьянящими выдохами, ощущения вспыхивали одно за другим, пока ногти не впились в несгибаемую сталь предплечья Имре. Всё внутри напряглось, как хлыст перед щелчком.

Он попытался сдержаться, но хлыст сорвался. Удар хлестнул по нему, пронзил глубоко, до самого ядра. Узел тьмы внутри него лопнул и расцвёл, изливаясь горячей волной. Бёдра сжались и задрожали. Внутренние мышцы сократились вокруг члена Имре, сжимая и поглаживая его изнутри, пока каждое новое движение разрывало Люку на части.

И он разорвался, словно распадаясь на множество бумажных клочков, рассыпаясь с глубоко дрожащим в горле криком, а его тело стало разбитым сосудом, выпустившем поток.

Имре продолжал касаться его сладко и мягко, пока Люка изливался в тихих дрожащих толчках, а пламя внутри него не превратилось в тлеющие угли. Ошеломлённый, он с трудом переводил дыхание. Пальцы болели. Он всё ещё мёртвой хваткой держался за руку Имре, а когда наконец разжал пальцы и убрал руки, суставы заныли.

Он чувствовал себя выжатым до последней капли, словно его разобрали на кусочки, соскоблили и отшлифовали, пока сырые края его желания не стали гладкими и мягкими.

Но Имре всё ещё оставался твёрдым внутри него, растягивая мягкую, податливую теплоту его тела, и Люка не мог не чувствовать каждый дюйм его в тихой, тлеющей чувствительности, пришедшей вслед за разрядкой.

— Имре, — вздохнул он, поворачивая голову настолько, чтобы прижаться щекой к его бороде.

— Девять. — Голос прозвучал низким, довольным рокотом. — Ты готов к большему?

— К большему? — смутно переспросил Люка.

— Я хочу, чтобы ты это почувствовал.

Имре поймал руку Люки и направил её к своему животу, прижав раскрытую ладонь к своей плоти. Затем Имре двинулся — медленно, плавно двигая бёдрами; его член скользил и поворачивался внутри Люки, высекая горячие волны остаточной чувствительности, прокатывавшиеся по его телу и увлекавшие его всё глубже.

Когда Люка уже был совершенно истощён, весь его мир сузился до одного ощущения — Имре внутри него, глубоко и лениво проникающего каждым толчком, с точно выверенной силой и намерением работая с его плотью. Люка чувствовал каждый резкий всплеск трения, каждое соприкосновение плоти с плотью, каждое мгновение, когда его тело ловило Имре, сжималось вокруг него, цеплялось за него и держалось, словно могло удержать, поймать и никогда не отпускать.

И каждый раз под его ладонью член Имре двигался, упираясь в живот Люки и дразня его прикосновением, словно тело Люки было создано для того, чтобы изгибаться, меняться и принимать в себя форму его плоти.

— Никаких отвлечений, — промурлыкал Имре, прижавшись носом к изгибу уха Люки. Дыхание у него сбивалось. — Ничего, кроме этого. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня в себе. Каждое мгновение, андьялка.

— Ах… ах, Имре!

— Десять. — Имре мягко и довольно выдохнул, с глубоким, почти пьяным наслаждением. — Останься со мной, мой ангел.

И разорвал мир Люки на части.

Каждое движение словно выпадало из времени, поглощая Люку полнотой ощущений: медленным, глубоким, удовлетворяющим чувством, когда Имре входил в него всё глубже, заполняя каждую пустоту и постепенно ослабляя тянущую, ноющую боль внутри.

Он подстроился под ритм тела Имре — в этой синхронности было что-то сырое и сладкое, почти как сахар. Люка двигался навстречу, отклоняясь назад, чтобы встретить каждый толчок, захваченный приливом и отливом, которые они создавали вместе. Постепенно они сами стали музыкой: мелодией, состоящей из резких нот, в которых звучало переполняющее, разрывающее сердце Люки.

Он никогда не думал, что можно чувствовать себя настолько близким к другому человеку. Будто полностью растворился в нём и отзывался на каждое прикосновение, каждый вздох, каждое едва уловимое движение. Пот скользил по коже, соединяя их ещё теснее. Их ноги переплелись. Лоб Имре упирался ему в затылок.

Грубая, первобытная сила Имре ощущалась во всём его теле: от широких плеч она проходила через спину, руки, бёдра и каждым движением отдавалась глубоко внутри Люки. Имре переплёл пальцы с его пальцами и прижал их к животу Люки. Они лежали поверх выпуклости, проступавшей там при каждом движении Имре, — немой, почти ошеломляющей отметины того, насколько глубоко он был внутри него.

А сбившееся дыхание Имре и тихие звуки, вырывающиеся у него из горла, говорили о том, что он сам едва справлялся с нахлынувшими ощущениями.

Ничто не должно было ощущаться так. Это было полное слияние, такое интимное единство, такое погружение друг в друга, какого Люка никогда прежде не знал. Для него не существовало ничего, кроме их движений и сбившегося дыхания, боли и жжения собственного тела, окутанного жаром объятий Имре.

Он взлетал к вершине и снова падал вниз, раз за разом, пока Имре не задрожал рядом с ним. Пока не сжал его в объятиях, прижимая так близко, что Люке стало трудно дышать.

Пока этот любимый голос — глубокий, хриплый, сорванный от желания и от чего-то, о чём Люка прежде не смел мечтать, — не прошептал ему на ухо:

— Мой Люка.

И с низким рычанием Имре излился, оставляя внутри Люки расплавленный жар, который словно дразнил, ласкал и наполнял его, пока тот не остался раскрасневшимся, задыхающимся, с одним-единственным ответом — именем Имре — на губах.

И с именем Имре, навсегда выгравированным в его душе, настолько глубоко, словно оно проникло в неё вместе с кровью его сердца.