Глава 68/1

Люке казалось, что декабрь исчезал слишком быстро.

Последние несколько месяцев были словно вне времени, но теперь он чувствовал каждую минуту, каждый час, будто они сдирали ему ладони в кровь тем, как отчаянно он пытался за них удержаться. Он считал каждый поцелуй — за завтраком, украденный между делами, обменянный ленивыми вечерами на диване, за чтением или просмотром Netflix при свете камина, — пока Люка не выдерживал, не забирался к Имре на колени и не целовал его, пока их дыхание не сливалось в единый поток и один из них не сдавался поглаживающим пальцам, ласкающим языкам и прерывистым вздохам.

«Медленно», — говорил Имре, и всё же никогда не медлил, когда опрокидывал Люку на спину, касался его тела, исследовал его, пробовал и позволял Люке касаться, исследовать и пробовать себя в ответ. Люка понятия не имел, что делает, но Имре, казалось, не возражал — и сердце Люки почти разрывалось каждый раз, когда тот сдавался его прикосновению, его поцелую и дрожал для него, как огромный рычащий зверь. Его резкое красивое лицо терялось в удовольствии, которое Люка дарил ему, пока сам пробовал, учился и исследовал, следуя за каждым новым ощущением.

Он гадал, как те мужчины, которые любили Имре раньше, могли видеть в нём это великое, высеченное из камня создание, воплощение сдержанной силы и тихой чувственности, и всё же считать, что его недостаточно.

Если что, его было слишком много. Слишком много для Люки, чтобы это вынести; слишком много, чтобы не стать частью Люки, и он не знал, что будет делать, когда придётся отпустить.

Эти дни должны были стать всем. Всем, чего он когда-либо хотел; всем, о чём мечтал во тьме своих снов.

Но вместо этого они были лишь повязкой на вечно кровоточащей ране его любви, насквозь пропитанной багрянцем крови его сердца.

«Позволь мне остаться», — почти говорил он каждую ночь, когда укладывался в постель Имре, в его объятия, и укрывался в нагретом сплетении их тел. «Позволь мне остаться». Это выло в нём с той же вычищающей душу опустошённостью, что и буря за окном, и он желал, чтобы буря никогда не стихала, чтобы можно было запереть их здесь, в этом мгновении, скованных зимой и укутанных саваном инея.

Но это было так же невозможно, как и мысль о том, что Имре когда-нибудь захочет его навсегда, и поэтому Люка ничего не говорил.

У него было только «сейчас».

И он не смог бы вынести, если бы Имре оттолкнул его в оставшееся им время только потому, что Люка надавил.

Но когда он проснулся через неделю после того страшного случая в саду, ему на мгновение показалось, что его желание сбылось. Он замерзал, даже угли в камине не согревали его, и прижатая к нему каменная громада Имре не помогала – его кожа была прохладной на ощупь. Единственной тёплой частью Люки были ступни и нижняя часть икр — что-то тяжёлое лежало на них, и сонная привычность подсказала ему, что это Вила и Сети. Он застонал, приоткрыв один глаз, и смутно выглянул в тёмную комнату.

— Имре…? — пробормотал он. — Собаки на моих ногах.

Имре мягко пророкотал, его грудь завибрировала под ладонью Люки.

— …не буди меня. Если я проснусь, мне придётся мёрзнуть по-настоящему.

Люка поперхнулся смехом, затем зевнул и натянул одеяла, укутывая их обоих плотнее и сохраняя скудное тепло тел.

— Печка отключилась?

— Скорее, электричество отключилось, а котёл, который греет радиаторы, электрический. — Имре издал усталый, сонный звук. — Генератор должен был включиться.

— Плохо, что не включился?

— Вероятно, нужно просто хорошенько стукнуть. — Имре глубоко зевнул и обвил рукой талию Люки. — Мы укутаемся, пойдём посмотрим, а заодно проверим амбары. Может пройти день или два, прежде чем электричество починят. Снег, вероятно, снёс линию электропередачи где-то рядом.

Люка захныкал.

— Не хочу вставать. Холодно.

— …Чем скорее встанем, тем скорее запустим генератор и окажемся в горячей ванне.

— Ванна? — Люка оживился, упираясь руками в грудь Имре и приподнимаясь. — Вместе?

Имре приподнял обе брови, спокойно глядя на Люку снизу вверх. Вот так, с волосами, разметавшимися по подушке, с горными плечами, поднимающимися над одеялами, с глазами, потемневшими ото сна, Имре выглядел как фотография из журнала: безыскусно ленивый, идеально растрёпанный, грациозно неубранный и совершенно не подозревающий о своей привлекательности.

Даже когда он скептически фыркнул и сказал:

— Ты рвёшься снова раздеть меня и намочить, да?

Люка только усмехнулся.

— Я что, такой предсказуемый?

— Деликатность — не твой главный талант, андьялка.

— Никогда и не утверждал обратного. — Он наклонился, украл поцелуй, затем снова приподнялся и выкатился из кровати, зашипев, когда ледяной каменный пол укусил кожу через носки. — Чёрт возьми. Идём, пока не замёрзли насмерть.

— Иди сюда.

Имре поднялся с кровати, двигаясь с ленивой лёгкостью, затем поймал Люку за талию и так легко притянул его к себе, что сердце Люки перевернулось. И снова всё перевернулось, закувыркалось в безудержном восторге, когда Имре наклонился и завладел его губами, целуя медленно, тихо, с такой непринуждённой уверенностью, от которой Люка изнывал, мечтая, чтобы так начиналось каждое его утро, так заканчивалась каждая его ночь, чтобы всё это было его. Он цеплялся за руки Имре, подтягиваясь на цыпочках, чтобы встретить его, приоткрывая губы и пытаясь сказать Имре каждым вздохом, каждым выдохом:

«Я твой».

Я всегда, всегда буду твоим.

Но это закончилось слишком быстро: Имре отстранился с ленивой, нежной улыбкой, и костяшки его пальцев скользнули по щеке Люки.

— Уже чувствую себя теплее, — пробормотал он, затем отвернулся и зашагал к шкафу, оставив Люку ошеломлённо смотрящим ему вслед и едва держащимся на ослабевших ногах.

Самоуверенный придурок.

И всё же Люке нравилось, что Имре чувствует себя рядом с ним, — вместе с ним, — достаточно комфортно, чтобы целовать его с такой непринуждённой, сонной теплотой.

Он несколько мгновений наблюдал за Имре, задерживая взгляд на лёгкой силе в каждом его движении, пока простые жесты — подбросить несколько поленьев в камин, открыть дверцу шкафа — не стали образами тихо контролируемой мощи. Когда Люка отвёл взгляд, собаки смотрели на него из своего спутанного клубка на кровати, будто точно знали, о чём он думает.

Он показал им язык, рассмеялся и выскользнул в ледяной коридор к себе в комнату.

Укутавшись в несколько слоёв одежды, он встретился с Имре внизу, за кружкой бодрящего чая и обещанием горячего завтрака после работы, прежде чем они вышли на холод.

После дней, почти недель белой мглы, блокирующей весь свет, сияние солнца над бесконечными равнинами гладкого, сверкающего снега почти ослепило его; Люка поморщился и отвернул лицо, заслоняя глаза.

— Ярко.

— Постарайся не смотреть на него слишком долго. Можно получить снежную слепоту. — Имре повернулся и повёл вокруг дома. Его ботинки хрустели, пробивая верхнюю корку снега, под которой мягкая пушистая масса рассыпалась, оставляя тропу, по которой Люка следовал за ним. — Похоже, буря наконец выдохлась прошлой ночью.

Генератор жался к задней стене дома, почти занесённый снегом. Люка держался позади и наблюдал, как Имре смахивает снег с панели управления и проверяет топливный бак. Он чувствовал себя бесполезным, просто стоя там, переминаясь с ноги на ногу и глядя, как дыхание вырывается облаками, но ничего не мог сделать, пока Имре проверял провода и выключатели, возился с чем-то, несколько раз качнул рычаг, затем проверил питание. Генератор заворчал, затрясся, испуская слабый запах бензина, прежде чем перейти в ровный, гудящий вой. Из дома донёсся отдалённый ответный гул, и в одном из верхних окон отблеском на стекле зажглась лампа.

— Реле замёрзло, — буркнул Имре. — Не могло переключиться с основной сети на генератор. Теперь должно быть в порядке.

Он мотнул головой, и вместе они побрели к амбарам. Вторичные генераторы всё-таки включились, и в амбарах было почти душно — достаточно тепло, чтобы Люка сбрасывал одежду слой за слоем, пока не вспотел в футболке, помогая Имре чистить и кормить лошадей и коз. Но, укутанный, он снова быстро замёрз, пока шёл обратно к дому, и с удовольствием украдкой просунул руку в руку Имре, переплетая пальцы в перчатках. Имре сбился с шага, взглянул на него, затем издал насмешливый, снисходительный фырк и продолжил путь.

Но он крепко сжал руку Люки и не отпустил.

Они почти вернулись к дому, когда прошли мимо участка голой земли, тёмного на фоне бесконечных белых полей. Люка остановился, хмурясь на мёртвые пучки побуревшей, засохшей травы, торчащие из влажной, голой почвы, пропитанной густой грязью.

— Снег уже начинает таять?

Что-то настолько простое не должно было бить так глубоко, вонзаясь в боль под рёбрами, словно кинжал, проскользнувший между третьим и четвёртым рёбрами прямо к сердцу. Он сглотнул, резко отвёл взгляд и тупо уставился на режущий глаза горизонт, где сверкали белые снежные дюны.

— И я-то надеялся, что меня занесёт здесь до января.

— У нас бывает несколько тёплых дней то тут, то там, прежде чем снег повалит ещё сильнее. — Имре пожал плечами. — Это только временная передышка.

Почему-то это укололо ещё сильнее — бесстрастная нейтральность в голосе Имре, спокойное и небрежное пожатие плечами. Когда снег и воля Имре были единственным, что удерживало Люку здесь, единственное, что было хуже угрозы в этом участке голой земли, — это небрежный ответ Имре.

Люка вырвал руку из его руки.

— Правда? — горько переспросил он, отстранился и повернулся к дому, пробираясь по снегу.

Имре последовал за ним не сразу. Люка лишь сунул руки в карманы и ускорил шаг, пробираясь сквозь холод, пока не добрался до дома и не ворвался на кухню, сбивая снег с ботинок о коврик. Имре поймал его сразу за дверью, сорвал шарф с его рта, вытряхнул снег из бороды, мягко схватил Люку за руку и притянул назад.

— Люка.

Люка дёрнул руку, сердито глядя в пол.

— Не надо.

Он не хотел слышать банальности Имре, его спокойные, разумные ответы, мягкую нейтральность в голосе.

Но вместо этого голос Имре был рваным, хриплым, когда он повторил:

— Люка.

Он взял лицо Люки в ладони, не снимая перчаток; хрустящие крупинки снега таяли на его щеках, пока Имре заставлял его поднять взгляд и встретиться с влажно мерцающими синими глазами, в которых было что-то обнажённое, сырое и преследующее.

— Я не хочу, чтобы снег таял, — с усилием выдавил Имре. — Я не хочу, чтобы зима кончалась.

Чёрт. Люка прильнул к нему, вцепившись пальцами в лацканы пальто, всем существом умоляя его и чувствуя, будто всё тело превратилось в пучок туго натянутых нитей желания.

— О чём ты говоришь?

— Я не знаю. — Имре закрыл глаза, прижимаясь к Люке так же сильно и соприкасаясь лбом с его лбом. — Не спрашивай меня. Мне нужно… мне нужно подумать. Разобраться во всём самому. — Его рот коснулся губ Люки, и Люка понял, что его губы дрожат, а дыхание сбивается, когда он прошептал: — Я не хочу думать сейчас.

Люка прижался ртом к губам Имре, целуя его глубоко, яростно, запутывая руки в заснеженных серебряных волосах и наматывая их на пальцы. Лихорадка в нём была отчаянной, нуждающейся, а любовь — разбитым зеркалом, отражающим Имре и только Имре, но слишком острым по краям, чтобы Люка мог к нему прикоснуться. Это было невыносимо. Невыносимо было чувствовать, что его хватка на Имре так же непрочна, как хватка зимы, держащей землю. Он целовал так, словно мог насытиться его вкусом и запахом, словно мог навсегда запечатлеть на себе полное, твёрдое давление его горячих губ.

— Тогда не думай, — выдохнул Люка и провёл кончиком языка по верхней губе Имре. — Не думай, Имре. Просто будь со мной.

— Ах, Боже.

Имре издал почти беспомощный стон, его руки опустились и грубо, тяжёло сжали его бёдра. Борода жёстко царапнула щёки Люки, когда Имре снова поцеловал его — твёрдо, быстро и жадно, с той сырой, голодной настойчивостью, от которой у Люки кружилась голова и перехватывало дыхание.

Дыхание стало тяжёлым и быстрым, и Имре отстранился.

— Это… может быть неразумно.

— Почему нет? — взмолился Люка, и Имре открыл глаза, глядя на него этим обнажённым, отчаянным взглядом. Честный, такой честный Имре; его честность была в его глазах, на его губах, разрывая Люку на части.

— Мысль о том, что я потеряю тебя, — сказал Имре, — лишает меня остатков самоконтроля.

— Тогда не контролируй себя. — Люка провёл пальцами по волосам Имре и скользнул ладонью к затылку, сжав его. — Если ты не оставишь меня навсегда, то хотя бы будь со мной сейчас.

Имре замер, затих, его взгляд метнулся к Люке. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он сказал:

— Не говори так.

— Как?

— Что я не… — Голос сорвался. Челюсть сжалась, и он отвернул лицо. — Что… я… — Он коротко и резко покачал головой, затем судорожно, почти мучительно вдохнул: — Люка…

— Это больно, Имре. — Горло Люки сжалось. Он подтянулся на цыпочках, прижимаясь щекой к щеке Имре, к его мягкой, роскошной бороде из серебра и железа, которую он так любил. — Я не заставлю тебя выбирать между мной и папой. Не заставлю. Я… я всё равно останусь твоим другом, когда это закончится. Обещаю. — Он прижался губами к щеке Имре, касаясь этой натянутой, обветренной кожи, и гадал, как может снова и снова так поступать. Как может вновь и вновь биться о стену непоколебимого спокойствия Имре и всё ещё надеяться, что в конце концов не останется с разбитым сердцем. — Но сейчас мне нужно быть кем-то большим, чем твоим другом. Мне нужно чувствовать, что ты… что ты…

Ничего, кроме глубокого, хриплого дыхания Имре. Но его тяжёлые руки медленно сжались на бёдрах Люки: собственнически, жадно. Все так же медленно Имре повернул голову, кончик его носа коснулся носа Люки. Их дыхание смешалось и закрутилось, и ужас, нужда, любовь и тоска в животе Люки связались в один совершенный узел напряжения, который грозил разорваться и сломать его навсегда.

— Я что, андьялка? — хрипло пробормотал Имре, и его потемневшие синие глаза захватили Люку, поглотили его. 

«Что ты как будто ты любишь меня», — подумал Люка.

Но сказал только:

— Просто поцелуй меня, — и прижался ртом к губам Имре, будто у него никогда, никогда больше этого не будет.

Будто этот поцелуй должен был продлиться всю оставшуюся долгую, одинокую жизнь, в которой он никогда не сможет вынести прикосновения другого мужчины. Не после Имре.

Теперь прикосновение клеймило его, будто в ладонях Имре горел жестокий солнечный огонь. Имре грубо подхватил Люку, целуя его так глубоко, что тот ослабел, переполненный ощущениями и крепко цепляющийся за него. «Пожалуйста», — умолял он каждым смыканием губ, каждым быстрым, жадным, запутанным вдохом, каждым дразнящим касанием пробующих языков и скользящим прикосновением покусывающих зубов. Они целовались, будто пытались разорвать границы, которые делали их отдельными людьми, ища всё глубже и глубже друг в друге в отчаянной попытке коснуться сердцем сердца.

Сердце Люки разрывалось, и если Имре коснётся его, оно рассыплется в его руках, а стеклянные стены треснут, не оставляя надежды на спасение.

И когда Имре поднял его, Люка вцепился в него, не останавливая этот жестокий, голодный поцелуй. Не отпуская Имре, он запустил пальцы в его волосы и прижался к нему всем телом. Он едва осознавал, что Имре несёт его вперёд: через кухню, через прихожую, вверх по лестнице. Пятая ступенька издала мучительный скрип, прежде чем они оказались в коридоре, Имре шагнул в свою спальню, и мир перевернулся, когда он сбросил Люку на кровать.

Их губы разомкнулись, оставив Люку задыхающимся в глубоких, ноющих вдохах, разрывающих грудь. Имре стоял над ним, глядя с чем-то тёмным и тревожным в глазах, чем-то, что противоречило желанию, вспыхивающему в каждом его обжигающем взгляде. Широкие плечи вздымались, будто Имре в это единственное застывшее мгновение вёл тяжёлую внутреннюю борьбу, прежде чем сорвал пальто и швырнул его на пол, а следом стянул фуфайку. Рубашка поднялась, обнажая мощное, словно высеченное тело: толстые, плотно собранные мышцы талии и живота, массивную бочкообразную грудную клетку и широкие плечи. Одна его величина каким-то образом поражала ещё сильнее сейчас; сырая сила в каждой рельефной, натянутой венами мышце отбрасывала отблеск сырой огненной, расплавленной бронзы. В этот момент он едва ли казался человеком — скорее каким-то первобытным богоподобным существом, существовавшим на этой земле ещё до человечества, дикой силой природы, превосходящей людей и которую каждая последующая, более поверхностная копия тщетно пыталась имитировать.

Он лишил Люку дыхания одной лишь мощью своей красоты, той силы, в которой жила такая нежная душа.

Люка потянулся к нему, но Имре поймал его за запястья, останавливая. Сердце Люки сжалось, живот стянуло, когда Имре притянул его к себе и прижался губами к его костяшкам — сначала к одной руке, затем к другой. Пышная борода ласково коснулась его пальцев, губы были тёплыми.