Глава 67

Имре никогда не признался бы вслух, как сильно испугался за те несколько минут в снегу, когда потерял направление. Не за себя.

За Люку.

Он мог представить только одно: они разошлись, оба, ослеплённые бурей, пробираясь обратно к дому, но добрался туда только один. В его воображении это никогда не был Люка. Люка всегда оставался там, в снегу, свернувшись в замёрзший клубок, с посиневшими губами и пальцами, примёрзшими к собственным предплечьям, которыми он обхватил себя, пытаясь сохранить остатки тепла. Слишком замёрзший и слабый, чтобы даже позвать Имре по имени, пока Имре часами прочёсывал снег, пытаясь найти хоть какой-нибудь след.

«Не надо», — шипел он себе. Этого не случилось. Это не случится.

Тем не менее он держал одну руку на Люке, а другую на направляющих верёвках всё время, пока они брели обратно к амбарам, затем в относительную безопасность навесов и, наконец, обратно в дом.

Тепло натопленного дома обжигало после более чем часа в ледяном вихре, заставляя глаза Имре слезиться. Он стряхнул снег с ботинок о коврик и сбросил куртку, затем сорвал шапку и шарф, чтобы дышать.

Только чтобы у него выбило дыхание, когда Люка снова бросился на него, зарываясь в него и цепляясь на удивление крепко для таких тонких, гибких рук.

Имре издал сдавленный звук, качнувшись назад, затем прижал Люку к себе. Люка дрожал, трясясь всем телом, будто мог разлететься на части от одного резкого взгляда.

— Тш-ш. Тш-ш, — успокаивал Имре. — Мы дома. Мы в безопасности.

— Но мы почти…

— Ничего. Почти ничего. Мы были в большей безопасности, чем ты думаешь, андьялка. Если бы что-то случилось, мы были в лучшем месте для этого. Даже без верёвки мы не могли уйти далеко в любом направлении, прежде чем наткнулись бы на садовую ограду.

Люка отстранился, глядя на него из-под капюшона широко раскрытыми глазами.

— Так я не был безрассудным придурком, который чуть не убил нас своей дурацкой идеей?

Имре поперхнулся смехом и откинул капюшон Люки, чтобы поцеловать его в лоб.

— Нет. Это была хорошая идея. Верёвки сделали всё намного проще, чем в прошлые зимы.

— Хотя прошлые зимы были мягче?

— Хотя прошлые зимы были мягче. — Имре нахмурился. — Если такая погода продолжится, я не думаю, что ты вернёшься в Шеффилд в январе.

Люка странно замер, как кролик, готовый в любой момент броситься в кусты. Голос его прозвучал на удивление нейтрально:

— Да?

Имре прикусил язык. В такие моменты читать Люку было трудно, и он не хотел рисковать, сказав что-нибудь, что разобьёт это хрупкое стеклянное сердце. Не тогда, когда сама мысль о том, что Люка останется, была настолько опасной, а снег мог лишь ненадолго отсрочить неизбежное.

Так или иначе, Люке придётся уехать. Даже если он вернётся в Харрогейт, чтобы стажироваться у Миры, Имре не мог рисковать, добиваясь большего, желая большего, если только не хотел окончательно разрушить свою дружбу с Марко. Люсия, думал он, поймёт, но Марко…

Боже, он действительно оказался зажат между отцом и сыном.

Он встретился с этими настороженным, замкнутым взглядом, задержался на неподвижном лице Люки, прежде чем вздохнуть и отвести взгляд.

— Давай снимем эту одежду, помоемся и съедим что-нибудь горячее.

— Ох, — сказал Люка тем же странным, нейтральным голосом. — Да.

На этот раз они мылись отдельно: пока Люка был в душе наверху, Имре быстро отмокал в ванне внизу. Имре почти был благодарен этому страху. Снег скоро прекратится, и Люка уедет. А Люка был рядом — совсем близко, обнажённый, и искушал его забыть обо всём, что заставляло Имре так долго сдерживаться. Имре всё чаще ловил себя на мысли: а сможет ли он вообще доверять себе рядом с Люкой, если позволит себе хоть немного отпустить поводья?

К тому времени, как Имре вытерся и оделся, Люка уже свернулся на диване, почти утонув в своей привычно огромной футболке и боксерах. Он разжёг камин и сделал две кружки какао. Богатый шоколадный аромат смешивался с более глубоким запахом дыма; свет камина мерцал на его лице и отражался в невидящих глазах, когда он смотрел в огонь поверх края кружки, зажатой в обеих руках.

Имре устроился на диване; одной рукой взял вторую кружку с журнального столика, а другую вытянул вдоль спинки, оставляя приглашение открытым. Через долгие мгновения Люка принял его, пододвинулся и свернулся клубком у его бока, прижимаясь к телу Имре и охраняя свою кружку, как белка последний осенний орех. Установилась полная тишина, если не считать потрескивания огня и тоскливого крика ветра. Обычно для Имре тишина была комфортной.

Но когда Люка не смотрел на него, напряжённо прижимаясь к его боку, тишина стала стеной, к которой невозможно было подступиться.

Он позволил ей тянуться, пока они оба не допили какао, а пустые кружки с остатками пены не остались на журнальном столике. После того как Люка поставил свою кружку, он снова прижался к Имре, не говоря ни слова, уткнувшись лицом ему в бок и зарываясь так близко, что почти отдавил Имре рёбра.

Ладно. Это зашло слишком далеко.

— Люка. — Имре вздохнул, прижимаясь к тёплому телу Люки. — Поговори со мной. Ты знаешь, что бывает, когда эта тишина берёт верх.

— Я знаю, — пробормотал Люка ему в бок, и губы защекотали кожу сквозь рубашку. — Я просто… не хочу об этом говорить.

— О чём «этом»?

— Ответ на этот вопрос будет разговором об этом. — Люка поднял голову, сдул взлохмаченные пряди с глаз, затем слабо улыбнулся. — Обещаю, ничего важного. Или, если это что-то важное, я скажу об этом, когда буду готов. Мне просто нужно время подумать.

Имре изучал эту улыбку. Она была не похожа ни на одну из тех, что он когда-либо видел на лице Люки, даже когда тот был грустен или зол и пытался это скрыть. Имре она не нравилась. Что-то в ней, натянутое и обреченное, заставляло его чувствовать себя странно.

— Это что-то, что я сделал, чтобы расстроить тебя?

Люка покачал головой.

— Нет.

— Что-то, чего я не сделал?

— Нет. — Люка тихо рассмеялся. — Ты действительно слишком много волнуешься. — Тонкие руки упёрлись в грудь Имре, слегка надавили, и затем Люка приподнялся и прижался мягкими губами к его щеке. — Это мило.

Имре повернул голову, чтобы поймать этот дразнящий рот лёгким поцелуем.

— Ничего не могу с собой поделать, — проворчал он. — Для человека с душой нараспашку ты иногда абсолютная загадка. 

Странное выражение мелькнуло на лице Люки; бледные глаза метнулись туда-сюда, обыскивая лицо Имре, и Имре гадал, что именно тот ищет.

— Я должен сказать то же самое о тебе, — пробормотал Люка.

— Если мы оба полны тайн, можем ли мы когда-нибудь по-настоящему узнать друг друга?

— Думаю, можем. Мы знаем. — Странная улыбка смягчилась, стала теплее и слаще, и Люка наклонился к нему. Его тепло и мягкий, свежий после душа запах окутали Имре, а тень заслонила свет. — Думаю, есть часть нас, которая всегда будет знать друг друга. Мы могли бы умереть и вернуться разными людьми в разных телах, и всё равно узнали бы друг друга. Мы всё равно нашли бы друг друга, что бы ни случилось.

Даже если Люка не хотел говорить Имре о том, что его тревожило, в том, как он смотрел на него своими бледно-зелёными глазами, было что-то, похожее на безмолвную просьбу о… чём-то. Имре не знал, о чём именно, и не знал, мог ли вообще дать ему то, чего тот просил, но мог хотя бы быть рядом. Он взял лицо Люки в ладони, приподнимая его, чтобы украсть медленный поцелуй с малинового рта. С каждым движением губ и дразнящим касанием языка он пытался сказать: «Я здесь. Я здесь, если я тебе нужен, и я никуда не ухожу».

И когда Люка растаял в его руках, губы обмякли, приоткрылись и так сладко отдались поцелую, Имре усадил его к себе на колени и обнял, будто мог удержать навсегда.

Когда дыхание стало прерывистым, а боль в груди — слишком сильной, он отпустил его, напоследок ощутив вкус пухлых губ, зажатых между зубами и блестевших той спелой полнотой, которую он так любил. Тяжело выдохнув, он прижался губами к тонкой линии шеи Люки.

— Это прекрасная мысль, андьялка. Непрактичная, но прекрасная.

— Я полон непрактичностей. Это моя специальность. — Люка усмехнулся, хрипло и мягко, и провёл пальцами вниз по груди Имре, выводя ими щекотные маленькие узоры. Он обвёл кончиком пальца круг, затем скользнул ниже, проводя им по животу Имре и оставляя покалывающий огненный след на его коже, пока прикосновение не опустилось ниже, и ещё ниже… а затем зацепило пояс джинсов и потянуло его вниз. Люка повернул голову, и его сладкий влажный рот коснулся уха Имре. — Я хотел бы прямо сейчас побыть немного непрактичным.

Затем его рука скользнула между бёдер Имре и обхватила его член. Он уже был наполовину твёрдым — тёплое тело Люки на его коленях и послевкусие его губ горячили кровь, — но когда эта стройная рука сжала его и погладила, прилив желания тяжёлой пульсацией прошёл по всей длине. Имре зашипел, приподнимая бёдра, и застонал, откинув голову на спинку дивана.

— Люка… Люка, я…

Он замолчал, когда прикосновение стало твёрже, дразня его член шершавостью ткани и жёсткими складками денима. Низкое рычание поднялось из сжавшегося живота и прокатилось вверх по горлу.

— Чёрт.

— Пожалуйста, — прошептал Люка.

Имре открыл глаза и ошеломлённо посмотрел на склонившегося над ним Люку. Тот дразнил его ровными, размеренными движениями, лаская и разминая его плоть, пока член не заныл, натягивая ткань джинсов. Бледные глаза смотрели на него с голодом и тихой, уязвимой мольбой, и этот взгляд пронзил Имре сладкой дрожью.

— Я хочу прикоснуться к тебе так же, как ты хотел прикоснуться ко мне, — сказал Люка. — Мне… мне это позволено? Мне позволено хотеть тебя так, как ты хочешь меня? Хотя бы немного?

В этом вопросе было что-то большее; что-то большее было и в этих мерцающих глазах. Что-то похожее на тот страх, который застыл на лице Люки, когда он кричал имя Имре в снежном вихре. Имре понял: дело было не только в желании, хотя и его с лихвой хватало, чтобы сделать Имре слабым и податливым, пока эти стройные руки не приручат его, как ягнёнок приручает льва.

Это был Люка, которому нужно было прикоснуться, почувствовать, убедиться, что Имре действительно здесь.

Имре заставил себя двинуться, хотя это ласковое прикосновение заставило его захотеть растаять, лишиться костей. Он заставил себя приподняться ровно настолько, чтобы коснуться губами губ Люки и попробовать его вкус. И дать своё согласие одним тихим:

— Да.

Люка издал тихий, почти испуганный звук и прильнул к нему, на мгновение целуя его сладко и сбивчиво, прежде чем отстраниться. Его рука мягко скользнула с бёдер Имре, избавляя его от нарастающего давления, от которого кровь стучала в висках. Облегчение, однако, оказалось недолгим. Люка скользнул вниз по его телу, прижимаясь к нему стройным телом, и поднялся с дивана, тихо шурша одеждой.

И опустился на колени, разворачиваясь между бёдрами Имре, чтобы раздвинуть их.

У Имре пересохло во рту, когда он понял, чего хочет Люка. Когда Люка поймал пуговицу его джинсов пальцами и расстегнул её.Когда Люка посмотрел на него из-под ресниц, почти скромно, застенчивая улыбка тронула уголки его губ. Он потянул молнию на джинсах Имре вниз, и та слишком громко заскрежетала, а затем стянул деним ровно настолько, чтобы тот соскользнул с бёдер Имре. Ровно настолько, чтобы, когда Имре приподнял бёдра, его член высвободился из боксеров. Щёки горели. 

Он был смущающе твёрдым. От одних лишь мягких прикосновений и сладких поцелуев его дыхание жгло в груди, а член ныл. Люка, кажется, даже не осознавал, что держит Имре на поводке. Даже самое лёгкое прикосновение так сильно натягивает этот поводок, что каждый атом его тела тянется к Люке и только к Люке.

И голод, который пробуждало это прикосновение, сжался в животе почти постыдным спазмом, когда Люка обхватил стройными пальцами основание члена Имре и наклонился к нему. Его мягкое дыхание обдало кожу Имре, заставив его вздрогнуть и сдержать стон от этого нежного, дразнящего прикосновения.

Люка залился привлекательным румянцем и провёл языком по губам, оставив на них влажный блеск. Неуверенное движение его пальцев от основания к головке члена Имре пронзило того, словно россыпью искр, и он резко втянул воздух, дёрнувшись вверх. Люка тоже резко вдохнул, когда наклонился ещё ближе, и его дрожащее дыхание смешалось с дыханием Имре.

— Тебе придётся сказать мне, правильно ли я это делаю, — прошептал он. — Я никогда не пробовал раньше.

И прижал рот к головке члена Имре. Пухлая плоть поддалась его твёрдости, обхватывая его роскошной, влажной, всасывающей мягкостью.

Жажда обрушилась на Имре с тяжестью тысячи тонн камня, сокрушая его под этим захватывающим, почти связывающим удовольствием. Оно держало его в плену, лишая способности двигаться, и он ошеломлённо наблюдал в полном молчании, как Люка пробует, осторожно нащупывает, как ему лучше ласкать его, и с каждой новой лаской уверенности в его движениях становилось всё больше. Глаза Имре норовили закрыться, но он заставлял себя держать их открытыми, тяжело дыша и сдерживая стоны. Он хотел смотреть — ему было необходимо смотреть, когда рот Люки был таким красным, влажным и красивым, обхватывая головку его члена. Движения Люки оставались неуверенными, исследующими, словно он пытался понять, как Имре помещается у него во рту, но ему вовсе не обязательно было двигаться уверенно, чтобы кровь Имре вспыхнула огнём.

Но когда Люка обхватил его член, чтобы удержать его, и наклонился вперёд, скользя ртом вниз по стволу и принимая его глубже, Имре не смог удержать глаза открытыми. Он выгнулся на диване, вцепившись в подушки по обе стороны от бёдер, чтобы не потянуться к Люке и не сжать его так крепко, что это прекрасное создание могло бы сломаться.

Сломаться, как он ломал Имре сладкой невинностью в каждом своём прикосновении.

Влажное, сжимающее тепло окружило его, обволакивая плотью и шершавыми движениями языка Люки. Удовольствие пронзило тело Имре, текучее и яркое, растапливая его резкими волнами и заставляя бёдра сжиматься и дрожать. Ему стоило огромных усилий оставаться неподвижным, позволяя Люке самому найти свой ритм, растягивая каждое нежное, всасывающее движение языка в мучительно медленную череду осторожных, неуверенных прикосновений и трепещущих движений. Дыхание Имре срывалось на глубокие, неровные вдохи, каждый новый непредсказуемый жест заставлял его судорожно втягивать воздух.

И затем раздались мягкие стоны удовольствия, приглушённые, густые, с вибрацией, от которой Имре пробрало до мурашек. Это были самые эротичные звуки, какие он когда-либо слышал. Он поймал рычание в горле и снова приоткрыл глаза, заворожённо наблюдая за Люкой с ошеломлённым изумлением. Люка полностью отдавался тому, что делал, закрыв глаза и погрузившись в тихие, прерывистые, почти кошачьи мяуканья. Выражение его лица было почти более возбуждающим, чем жар его рта, и Имре зачарованно смотрел, как этот блестящий, полный красный рот двигался по его члену, втягивая его в ровный, всасывающий ритм, который сжимался и обхватывал его длину с сводящим с ума трением.

— Люка, — прошептал Имре, но вместо слов из его горла вырвался хриплый стон, когда кончик языка Люки скользнул прямо под его член, находя чувствительные точки под головкой и встряхивая его так сильно, что бёдра сами собой качнулись вверх, толкаясь глубже в этот дурманящий рот. Люка дёрнулся, почти отстраняясь, но затем упёрся руками в бёдра Имре и подался навстречу, принимая его глубже, пока жар и теснота его рта едва не лишили Имре дыхания. Этот идеальный колодец роскошной, мягкой влажности казался местом, в которое Имре хотелось зарываться снова и снова, лишь бы эти сладкие, скользящие прикосновения и ровное, жаждущее давление не прекращались.

Люка пробовал каждый дюйм его, словно изучал его прикосновениями губ к плоти, словно занимался с ним любовью одним ртом, превращая каждое движение в глубокий, всасывающий поцелуй. Там, где его губы не касались, в дело вступали пальцы, поглаживая и исследуя плоть Имре с любопытством и голодом, которые лишали его остатков самообладания. Имре был зачарован: Люка стоял на коленях между его бёдер, широко раскрыв рот вокруг его члена; губы мягко и бережно скользили по нему, а выражение лица Люки было восторженным и потерянным. Тёмные волосы мягкими, шелковистыми волнами падали на бёдра Имре.

Красивый. Чертовски красивый, и Имре жадно пожирал его глазами, даже когда у основания члена сворачивалось жестокое, тугое пламя, а глубокое, твёрдое жжение предупреждало, что долго он не протянет. Люка так прочно вплёл его в каждое мгновение этого, что Имре уже едва мог думать о чём-либо ещё. Этот гибкий язык дразнил и терзал его, а каждое быстрое движение всасывающих губ по его члену совпадало с ритмом сердца, с пульсацией, которая нарастала во внутренней стороне бёдер и отдавалась в твёрдо сжатом средоточии его желания.

И когда Люка низко, гортанно застонал, лихорадочно разминая пальцами бёдра Имре… Имре потерял себя. Он был слаб, бессилен, и когда красивый рот Люки потребовал большего, ему оставалось лишь поддаться. Казалось, стоило Люке потянуть за поводок, державший Имре, и тот подчинился бы без сопротивления.

Желание натянулось внутри него до предела, самоконтроль лопнул. Спина выгнулась над диваном, голова откинулась на подушки. Дыхание сорвалось. Грудь сжало, бёдра напряглись, живот свело, и каждая мышца тела словно оказалась в железных тисках.

— Л-Люка, — взмолился он, пытаясь предупредить его, пытаясь сказать ему остановиться, но не мог найти слов, не зная ничего, кроме вкуса этого имени на своих губах. — Люка!

Он вцепился в плечи Люки. Люка лизнул и обвёл языком головку его члена, глядя на Имре сквозь ресницы.

И удовольствие, нараставшее внутри Имре, размоталось, рассыпаясь по телу, будто он весь разошёлся по швам. Он поперхнулся рычащим криком и зажмурился; член пульсировал и дёргался, а игольчатые вспышки удовольствия пронзали его, пока он не излился в один, два, три резких толчка. Люка издал мягкий, испуганный звук, сильнее впившись пальцами в бёдра Имре.

Имре оставался неподвижен ещё несколько дрожащих, переполненных мгновений, пока мышцы наконец не обмякли и не уронили его обратно на диван, тяжело дышащего. Он открыл глаза, позволив голове бессильно откинуться набок, и сфокусировал взгляд на Люке.

Люка смотрел на него широко раскрытыми глазами, и в его взгляде смешались застенчивый вопрос и удовольствие, мерцавшее в свете камина. Губы блестели, влажные от капель, стекавших по подбородку. Он встретил взгляд Имре на короткое мгновение, а затем опустил голову с виноватой улыбкой и нежным движением вытер рот.

— Грязно, — мягко поддразнил он, его голос был напряжённым, хриплым и сорванным.

Имре хотелось бы всегда слышать его голос таким — низким, хриплым и чуть сорванным после всего, что только что произошло.

Он не мог найти слов, его разум всё ещё медленно выбирался из тумана желания, но он сумел натянуть джинсы обратно. Люка тем временем заполз на диван и прижался к его боку. Имре застегнул молнию, затем обвил рукой плечи Люки, притягивая его ближе, повернул голову и прижался лицом к его волосам, вдыхая его запах.

Люка издал мягкий, довольный звук и прижался лицом к рёбрам Имре.

— Говорил же, что ты не сможешь лежать смирно, — поддразнил он, а затем перешёл на шёпот, приглушённый рубашкой Имре. — …это было нормально?

— Боже, андьялка. — В голосе Имре прозвучала усмешка. — Мне действительно нужно на это отвечать?

Люка взглянул на него.

— Нет, — сказал он, затем издал маленький смущённый смешок. — Наверное, нет. Я… спасибо. За то, что позволил.

— Тебе не нужно меня благодарить. — Со вздохом Имре потёрся щекой о волосы Люки. — Прости, если я двигаюсь слишком медленно для тебя.

— Всё в порядке. Я понимаю, почему.

Люка перекинул руку через живот Имре, но Имре поймал его руку, переплетая их пальцы и поднимая его руку, чтобы поцеловать запястье Люки. Это хрупкое трепетание пульса было диким на губах Имре, быстрым и завораживающим барабанным боем под кожей Люки. Он наблюдал за Люкой искоса, задерживаясь на изгибе его тела, румянце на щеках, на том, как его дыхание сбивалось, когда Имре касался поцелуями его кожи.

— Люка, — пробормотал он. — Ты… хочешь…?

Люка покраснел глубже, опуская голову.

— Я… не сейчас? — рискнул он, и в его голосе прозвучало что-то такое, будто он боялся, что его накажут за эти слова. — Я… мне не… не нужно ничего такого. Я просто хотел почувствовать близость с тобой. Хотел узнать тебя таким. Увидеть тебя таким.

Что-то в заминке его голоса зацепило Имре. Он нахмурился, используя захваченное запястье, чтобы мягко притянуть Люку ближе.

— …Люка.

Люка издал приглушённый звук и спрятал лицо на груди Имре.

— Мм?

— То, чего ты испугался сегодня…

Имре вздохнул, затем просто сдался порыву, усадил Люку к себе на колени, крепко прижал к себе и обнял. Люка пискнул, вцепившись в его руки, и посмотрел на него широко раскрытыми глазами. Имре наклонился, прижался лбом ко лбу Люки и коснулся кончиком носа его носа.

— Это не случилось, — пробормотал он. — Я здесь. Ты здесь. Мы живы.

Плечи Люки опустились. Он закрыл глаза и обвил руками шею Имре.

— Я… я пытался не думать об этом.

— Это не плохо — хотеть быть ближе к тому, кто тебе дорог, после чего-то страшного. — Имре гладил спину Люки медленными кругами, пока это напряжённое тело не стало гибким, мягким и тихим. Он прижался носом к плечу Люки, позволяя глазам закрыться. — Но и говорить об этом тоже не плохо.

Люка уткнулся головой под челюсть Имре, прижимаясь носом к его шее.

— Я просто не вынес бы, если бы что-то случилось с тобой, Имре, — прошептал он тихо и мрачно.

— Ничего со мной не случится.

— Обещаешь? — взмолился Люка.

Имре открыл глаза, глядя на огонь, мерцающий в камине за плечом Люки. Он не мог этого обещать. Не тогда, когда ему было почти пятьдесят. И даже если он всё ещё чувствовал себя молодым и полным сил, бессмертным он не был. Однажды его время закончится, и он часто задавался вопросом, будет ли Люка на его похоронах — с покрасневшими глазами, напряжёнными плечами и в строгом костюме, всё ещё таким молодым, пока Имре будет старым, морщинистым и неподвижным в гробу.

Мрачная мысль прогнала ленивую, послеоргазменную расслабленность, оставив после себя холод. Он старался не думать об этом — о призраке смерти, о годах, разделяющих их, и о неизбежном факте: он прошёл по этой дороге гораздо дальше, чем Люка. Эта мысль давила на него сильнее, чем даже страх осуждения Марко и его ярости.

Даже если бы он мог удержать Люку навсегда, у его «навсегда» оставалось гораздо меньше миль в запасе.

Но Люка сейчас спрашивал не об этом. Ему нужны были заверения, мягкие подтверждения, обещание, что хотя бы в этой игре в притворство, которую они вели, Имре будет в безопасности.

И поэтому он с трудом выдавил:

— Обещаю.

И возненавидел себя за эту ложь.