Глава 65

Степь дрожала.

Она трещала где-то там, в самой глубине, в сплетении длинных пещер, где камни срастаются в кости земли. Новые огненные ручьи пробивали себе путь, стирая старые русла; уже готовые к зимовке ящеры ревели, не зная, где укрыться.

В подземелье корчился бог-над-другими, бог смерти и времени; тот, кто всегда стоял на страже. От его боли по телу Шонхора расходились волны страшного холода, как будто внутри ледник разрастался.

Степь дрожала под шагами, корчилась от падающих капель отравленной крови.

Если слишком долго задержаться на свете, то однажды судьба придет к твоему порогу. Она выберет любое обличье – человека или зверя, врага или друга, но неизбежно принесет на плечах твою опоздавшую смерть. 

Обезумевший онгон Волков раздирал себе горло. Его хрип метался над поверженным племенем, окрашивая небеса в фиолетовый оттенок: если в голубую воду добавить красного, получится как раз такой.

Тээр ничего не чувствовала: сидела на полу, баюкая голову Кота, мягко разглаживала встрепанную челку и бормотала что-то совсем тихо, едва слышно. Ураг, мертвое дитя, забился в угол с посеревшим от ужаса лицом. Он не знал, что тело его все еще существует лишь силами Старика, но чуял его агонию словно свою.

 Самур вышла из юрты, глядя на потемневшее небо. Ее лицо казалось оцепеневшим, а в глазах таяло время: сотни и сотни лет переплавлялись с тьмой и светом в единое целое, обретая покой. Хотелось протянуть руку и коснуться ее плеча, но тощая рука бессильно повисла в воздухе.

Других онгонов Шонхор не видел. Может, в падении он не только спину сломал, но и оборвал ту ниточку, которая тянулась от него к небесам.

Других не видел, но одного ощущал через дрожь земли, запах ядовитой крови, сквозь боль Тээр и холодное дыхание Кота.

– Выйди, – выдавил Шонхор. Человеческий рот так неуклюж, звуки в нем получаются странными, да и слов недостаточно. – Выйди… наружу.

Ураг поднял голову, недоверчиво глянул на него и побрел к выходу. Он шел словно тяжелобольной, подволакивая ноги и согнув широкую спину.

– И ты иди с ним.

Тээр покачала головой.

Воздух становился все тяжелее. Дышат ли боги, онгон не знал, но птицы точно дышат: если пережать им горло, то все закончится.

– Выйди.

Его слово ударило Тээр по макушке. Слишком холодное и тяжелое, оно рухнуло на стену между ними, сделав ее немного выше.

Шонхор закрыл глаза, с трудом переводя дыхание.

– Там раненый, – мягче произнес он. – А здесь тебе быть нельзя. Тут… не для людей дела.

Нахмурившись, Тээр потрогала пушистое ухо с кровавой коркой. Серьгу Кот вырвал безо всякой жалости, повредив тонкую кожу; рана эта уже не заживет.

– Я… – после паузы заговорила она и подняла взгляд. Увидев лицо Шонхора, замерла: лицо побледнело, став почти серым.

– Выйди, – еще раз попросил Шонхор. Теперь он старался говорить тише и мягче, но получалось совсем плохо: клюв щелкал, мешая человеческой речи. – И не входи, что бы тебе не мерещилось. 

Она упряма, как упрям и сам Шонхор, но в страхе редко бывает безрассудна. Вот и теперь аккуратно переложила Кота на подушки и поднялась, прихватив лук.

– Если что-то случится… 

Не договорив, она осеклась и опрометью бросилась к выходу, словно за ней кто-то гнался.  

Проводив ее взглядом, Шонхор бессильно откинулся на сундук и закрыл глаза. Темное нутро юрты померкло, как ускользающий предрассветный сон.

Под ним прятался клочок истины.

Сотни и сотни ярких нитей, твердое небо над головой; бьющиеся в едином ритме сердца, сокрытые глубоко под землей; влажный и вязкий солнечный свет, сплетающийся с тенями давно погибших людей.

Мир, который нельзя показывать тем, кто все еще жив.

Здесь его крылья все еще были: лежали себе на неровной, дышащей земле, остатки пушистых перьев шевелились под ветром. Правое полысело сильнее, его Шонхор обрывал на амулеты и стрелы для Тээр. Оно с самого падения больше не двигалось, превратившись в бесполезный груз.

Левое все еще болело и казалось живым. Разве что сломанные кости торчали невыносимо-уродливо, запятнанные золотой кровью. 

Дрожь под ногами превратилась в гулкие удары барабана.

Кот тоже был здесь, то ли из-за своей чуждости, то ли из-за того, что застрял между жизнью и смертью. Его облик почти не изменился, только волосы были чистыми и светлыми, даже завивались немного, а кожа сияла нежным румянцем.

Будет ли новый онгон виден здесь? Впустят ли его?

Люди могут сбежать, просто закрыв глаза. Богам этого недостаточно.

Два последних Волка метались по степи: один – одичалый подросток, второй – совсем бессильный щенок. Их онгон обращался потоком дурной крови, гнева и боли, выжившим детям некуда было податься. 

Стоило отвести от них взгляд, но Шонхор все равно смотрел, выжигая два косматых силуэта в глубине птичьих зрачков. Боги не отворачиваются.

Злой, до самого нутра пробивающий ритм наконец иссяк. Может, Старик в своих пещерах устал от боли и на мгновение перестал быть, чтобы создаться новым, здоровым: глупая затея.

Шонхор точно знал, что язык у него больше не отрастет.

Поддавшись детскому любопытству, он открыл один глаз. Угли в очаге догорали, пуская последние искры; занавесь качнулась, впуская незваного гостя.

С клинков градом сыпались капли. Одежда превратилась в тряпки, потерявшие всякий цвет. Только волосы сияли медным огнем да глаза светились изумрудным недобрым пламенем.

Переступив порог, новый онгон отбросил свое оружие и остался стоять, глядя на Шонхора. Он покачивался из стороны в сторону, словно тело исчерпало все силы.

В правом глазу – почти человек. В левом – очищающий огонь.

Шонхор сморгнул и медленно растянул губы в улыбке.

Нет в степи закона превыше справедливости. Если человек разделил с тобой хлеб, то не смей бить его в спину: если помог отразить нападение врагов, то прими его кровь и отдай свою, сшивая две судьбы воедино.

Даже если помог тебе твой враг.

– У тебя нет имени? – спросил Шонхор, продолжая улыбаться. Губы ныли, но иногда переставали: вместо них появлялся клюв. Незнакомец только в юрте казался твердым и ясным, рыжеволосым и зеленоглазым; по ту сторону вместо него существовало лишь огромное светящееся пламя безо всякой формы.

Пламя с одной-единственной тонкой ниточкой, тянущейся к Коту.

Не дождавшись ответа, онгон подумал, каково будет разорвать эту нить. Много лет запертая, отрицаемая сила разорвется с пугающей силой, лишившись последнего якоря. Оболочка готова треснуть, только кому от этого станет лучше?

Он редко рассказывал Тээр о богах. Раньше, когда она была совсем маленькой, иногда шептал на ухо, чтобы быстрее привести к ней сон, но со взрослой почти не говорил.

Больших богов не стоит тревожить. 

– Нет, – хрипло произнес незнакомец и отбросил оружие. Изогнутые клинки со звоном упали на пол. – У меня много имен. 

– Настоящего все еще нет.

– Можешь звать меня Мастером, – небрежно отозвался тот. В его голосе звенела готовая лопнуть струна. Едва избавившись от оружия, он принялся стягивать с себя одежду. Пропитанная кровью ткань липла к телу, путалась в пальцах; с тихим проклятием он стянул верхний слой и сунул его в очаг. Готовый умереть огонь поднялся столбом.

Оставшись в коротких штанах и рубашке, он подошел к Коту и уселся рядом, поджав под себя ноги. Пламя отражалось в рыжих кудрях.

Шонхор посмотрел на него и опустил глаза. Собственные тонкие пальцы казались ему скрюченными птичьими лапами.

– Я помогу тебе, – наконец произнес он. – Но потом ты уйдешь.

– Ни дня не собирался здесь оставаться, – эхом отозвался Мастер. Протянув руку, он медленно, мягко погладил бледную щеку и убрал со лба спутанные серые пряди.

Говорить больше было не о чем. Шонхор с беспощадной отчетливостью понял, что не сможет разрезать этот узел; то, что таилось внутри человеческой оболочки, было куда сильнее любого онгона. Оттуда выглядывал большой бог, сильный бог: он щурил изумрудные глаза и казался мягким, скрывая смертоносные когти.

– У тебя остался всего один. Если потеряешь его…

Мастер поднял голову. 

– Скажи, что мне делать, и я не потеряю, – тихо произнес он. – Ты ведь знаешь, чем все это закончится.

Капли крови уже впитались в землю, но еще не просохли. Тела за пределами юрты едва успели остыть.

В глазах существа, сидящего на полу, не было никакого тепла.

Нестерпимо заломило крылья; боль от них каждый раз напоминала о том, что давно утеряно. Скрюченные ноги не болели совсем.

– Если будешь готов умереть вместе с ним, я помогу.

Мастер оскалился. Поднявшись на ноги, он подхватил тело Кота и вместе с ним подошел ближе. От каждого шага что-то менялось – то ли внизу, то ли на самом верху, – но зрения Шонхора не хватало, чтобы проникнуть так далеко.

– Его ничего не держит здесь, – онгон коротко глянул на запрокинутую голову и свесившуюся сильную руку. – Я могу привязать его жизнь к твоей, но с его смертью и ты уйдешь. 

Стоило сказать о том, что жизнь бога не заканчивается со смертью человека, и что Мастер – вовсе не онгон, а что-то другое, пугающее, и что у Кота могут появиться дети, и его род может тянуться долго-долго, позволяя длить жизнь…

Шонхор так ничего и не сказал. Кивнул, приказывая положить Кота возле себя, и тихо вздохнул.

Некоторые вещи случаются вопреки всему.

– Нет народа, – пробормотал он и потянулся влево, за спину. – Все мертвы, один остался. Не онгон. Нет места: сам себе выбрал, сам едва не разрушил, а теперь стремишься починить… Не онгон.

Нащупав горячее перо в левом крыле, он сжал зубы и выдернул его. Болью опалило до самого затылка: горячей, огненной.

Мастер опустил тело Кота у неловко подвернутых стоп, накрытых одеялом, и сам остался сидеть. Шонхор сжал перо в пальцах и жестом приказал ему лечь.

– Если я свяжу вас, то ты проживешь человеческую жизнь, – повторил он. – Она коротка. А еще попрошу свою плату.

– Никто не работает без платы, – усмехнулся Мастер. Не обращая внимания на задравшуюся рубашку, он улегся на пол и запрокинул голову, прикрыв глаза. Длинные ресницы подрагивали. – Скажешь мне после, чтобы я не смог выкрутиться. 

Перо медленно остывало. Яркое золотое сияние становилось рыжее, словно заходящее за горизонт солнце. Подождав еще немного, Шонхор крепко закрыл глаза и свободной рукой потянулся к тонкой ниточке.

– Больше некуда будет бежать. Если жизни вместе сшиты, то никаких секретов не останется. Он заберет все твои пустые имена, все маски.

– Пусть берет, – невнятно пробормотал Мастер. Стоило коснуться нити его жизни, и обтянутая тонким полотном грудь заходила ходуном, а на висках выступил пот. – Этого добра у меня достаточно.

Одна нить – крепкая, соединившая два тела, – мягко пульсировала. Вторая, оборванная на самом конце, едва тлела. Шонхор держал ее так осторожно, что боялся дышать. Она дымом пыталась ускользнуть сквозь пальцы.

Второй раз Шонхор держал в руках перо из левого крыла, только в этот раз оно сильнее обжигало. Иглой оно пронзило обе нити, соединяя их в одну. Кот не пошевелился, только побледнел еще сильнее, а Мастер застонал сквозь стиснутые зубы.

– Бог – все одно что раб, – пробормотал Шонхор. – И в жизни, и в смерти.

Он наложил крошечный стежок. Нити дрожали, рвались из рук: сколько не сплетай судьбы, а послушнее они не становятся.

– Если совсем невыносимо будет, кричи. Ему почти не больно, только тебе.

Перышко становилось все краснее. Мастер заскрежетал зубами: из-под острых клыков показалась кровь.

– Я пришивал свою, – Шонхор снова пронзил нити, с силой сдавив их между пальцев. – Тээр даже не проснулась, а я едва смог глаза поутру открыть. Теперь она думает, что сможет заставить меня жить.

Едва не промахнувшись, он наложил второй стежок и замер, пережидая боль. Сердце как будто узлом завязалось.

– Пусть до конца думает, что я могу остаться.

Дыхание Мастера становилось все тяжелее. Рваное и хриплое, оно срывалось со стонами: не сдержавшись, он свернулся клубком, прижимая колени к груди.

Нить его задрожала.

– Терпи, – приказал Шонхор и в третий раз вонзил перо. – Если больно, кричи. Пять стежков, иначе все разойдется. Три нам хватило, а вам не хватит; Старик снова потянет его за собой.

Нечленораздельно замычав, Мастер перевернулся на спину и открыл глаза. Ресницы, промокшие от пота, торчали черными лепестками.

– Не давай ему уйти, – перо вонзилось четвертый раз. – От других людей тоже не позволяй. Все, кто его любит, пусть будут рядом.

Мастер задрожал всем телом. На губах выступила пена.

– Кричи, – прошептал Шонхор и последний раз воткнул перо в дрожащие, полуразорванные нити. – Когда ребенок рождается, он всегда кричит.

Тело Мастера выгнулось дугой. В широко раскрытых зеленых глазах отразилось переплетение светящихся линий и твердое небо цвета чистого серебра. Мокрые рыжие пряди зашевелились, выпуская два крупных, покрытых рыжей шерстью уха. 

Он так и не закричал.