Глава 64

Люка не помнил, как уснул. Должно быть, уснул, потому что проснулся, свернувшись в объятиях Имре, укрытый одеялом и прижатый к изгибу его тела. Последнее, что он помнил, — чувство, будто его сердце разорвётся при виде того кольца, сухого и хрупкого, но всё ещё целого, хранимого и драгоценного спустя столько лет.

Оно всё ещё лежало там, на шкатулке для памятных вещей, — тень в тёмной комнате. Почти погасший камин давал ровно столько света, чтобы края кольца мерцали. Должно быть, давно за полночь, раз огонь такой слабый, а за окном всё ещё так темно, хотя всё, что он видел, приподнявшись и выглянув через плечо Имре, это белая пелена. За этой белой пеленой мог скрываться и полдень, и Люка не понял бы, сколько времени прошло, если бы не Имре, обнимавший его так крепко, словно его тело было выковано из железных обручей, ещё раскалённых после огня. Люка дал бы ему час, от силы два, прежде чем тот встанет, встряхнётся и снова примется за какое-нибудь дело.

Для такого неподвижного, медлительного и спокойного человека Имре был на удивление беспокоен. Люка не думал, что другие это замечают; он не был уверен, что Имре сам это осознаёт. Это выглядело так, будто, если он остановится, ему придётся…

Что?

Люка задержал взгляд на спящем лице Имре. Даже во сне оно было сплошными твёрдыми плоскостями и углами, едва смягчёнными по краю светом камина; его грация была грацией гор, его красота — красотой необработанных, незавершённых вещей. Люка осторожно запустил пальцы в бороду Имре и провёл вниз, пока не коснулся свирепой линии его челюсти. Имре тяжело выдохнул во сне, его руки сжались вокруг Люки, голова едва заметно повернулась навстречу прикосновению, но он не проснулся.

От чего он прятался за этой тихой потребностью постоянно что-то делать? Даже сидя неподвижно, он должен был читать, работать с таблицами или листать альманах, делая заметки. Может, Люка слишком много думал. То, что он довёл до совершенства искусство быть бездельником и ничего не делать днями напролёт, ещё не значит, что это нормально, и уж точно не значит, что Имре от чего-то прячется.

Но это ноющее чувство…

Это ноющее чувство только усилилось, когда он увидел то кольцо. Он вообще не думал, что Имре его помнит, а тем более что хранит его запертым и завёрнутым в папиросную бумагу, как какую-то драгоценную реликвию.

Неужели оно действительно так много значило для Имре?

Губы Люки сжались. Он хотел…

Он хотел, чёрт возьми, уничтожить его.

Это кольцо, это обещание принадлежали пятилетнему Люке, а он больше не тот мальчик. Он не хотел, чтобы человек, живущий в мыслях Имре, тот, кто оставил размытые отпечатки пальцев на стеклянных стенах его сердца, был тем самым мальчиком. Если Имре всё ещё дорожит памятью об этом ребёнке настолько, чтобы так долго хранить кольцо запертым…

Мог ли он когда-нибудь действительно видеть в Люке мужчину, или всё это было лишь притворством?

Всё ли было в порядке, пока эта маленькая интрижка оставалась недолгой и Имре мог притворяться, что Люка — кто-то другой? Кто-то, никак не связанный с тем ребёнком? Неужели он просто…

— Ты, — пророкотал Имре сквозь бороду, так и не открыв глаза. Голос был тяжёлым и глубоким ото сна. — Очень громко думаешь.

Люка замер, его мысли, с визгом кружащиеся по очередному кругу, оборвались.

— Э-э.

Один глаз приоткрылся. Имре посмотрел на него сквозь веер тёмных ресниц — всего лишь слабый проблеск сонной синевы.

— Ты накручиваешь себя из-за чего-то.

— О, Боже. — Люка застонал и упал на подушки. — Прости. Я не хотел тебя будить, прости, я просто… Как ты понял?

— Напряжён. — Имре зевнул — глубоко, по-львиному, с ленивым потягиванием, — прежде чем открыть второй глаз и спокойно посмотреть на Люку. — Хочешь поговорить об этом?

— Нет — нет, ты должен снова заснуть…

— Не могу. Проснулся.

— Чёрт. Прости.

— Не извиняйся. — Тяжело выдохнув, Имре приподнялся на одной руке, и его тёплый взгляд скользнул по Люке. — Мой желудок всё равно скоро меня разбудил бы. Мы уснули без ужина. Но я не собираюсь снова засыпать, когда ты расстроен.

Люка вытащил подушку из-под головы и накрыл ею лицо.

— Ммпф.

— Люка?

— Ммпф!

Имре потянул за подушку. Люка схватил её крепче, что-то сердито рыча себе под нос. Матрас затрясся от низкого смеха Имре, прежде чем он потянул подушку сильнее.

— Почему ты прячешься от меня, андьялка?

— Потому что я… я веду себя глупо. Я мямлю. Я суечусь. Я волнуюсь. Эти отношения существуют всего сорок восемь часов, а я уже волнуюсь, можно ли их вообще назвать отношениями, или…

— Люка?

— Нннгх.

— …Я понятия не имею, что ты только что сказал.

О, чёрт возьми. Он только что выпалил всё это в подушку, и это было просто… так чертовски бессмысленно и… почему он вообще…

Типичный Люка.

Тяжело вздохнув, он неохотно стянул подушку вниз ровно настолько, чтобы выглянуть из-за неё и посмотреть на Имре. Тот был всего лишь тенью с золотыми и серебряными краями, нависая над Люкой и глядя на него с тем тихим, нежным терпением.

Люка вцепился пальцами в подушку, затем рискнул:

— …я боюсь, что ты меня не видишь.

Голос вышел тихим, едва слышным, но в тишине он мог бы быть криком. Имре любопытно склонил голову, обдумывая его слова, затем спросил:

— Как так?

Почему, почему он не мог просто провалиться прямо в кровать? Люка сжался, прижимая подушку к груди и отводя взгляд.

— Кольцо, — сказал он, и голос застрял в горле, превратившись в хриплый шёпот. — То… кольцо… Маленький мальчик дал тебе это кольцо. Маленький мальчик не думал о тебе так, как я думаю о тебе сейчас. Он не знал разницы между дружеской и романтической любовью. Он не знал ни о поцелуях, ни о прикосновениях, ни о том, как моё сердце вспыхивает, когда ты смотришь на меня так, будто хочешь меня. — Всё это звучало так по-детски, когда он произносил это вслух. Но он уже это сказал, и Имре всё ещё смотрел на него, так что можно было и закончить. — Я не тот маленький мальчик. Но ты любишь того маленького мальчика достаточно, чтобы хранить это кольцо. И я… я боюсь, что ты не видишь меня. Просто… какую-то тень воспоминания, а не…

— А не того мужчину, которого я должен увидеть в тебе, — мягко закончил Имре, когда Люка замолчал. Ком в горле был слишком большим, чтобы говорить, и мучительно душил его. — Мужчину, которого я желаю. А я говорю, что хочу двигаться так медленно, что ты боишься: я вообще никогда не сделаю ни шага. 

Люка кивнул, пытаясь сглотнуть, и не смог. Он не мог дышать, но даже не хотел пытаться, потому что сейчас с радостью потерял бы сознание, лишь бы сбежать от этого момента. Имре сначала ничего не сказал; он приподнялся, садясь у изголовья. Его голая грудь и пижамные штаны зашуршали по простыням, пока он не устроился поудобнее. Мягкие подталкивания заставили Люку придвинуться ближе. Он позволил притянуть себя на мгновение, прежде чем окончательно сдался и сам устроился рядом с Имре, свернувшись у него под боком и уткнувшись в изгиб талии. Одна тяжёлая рука легла ему на спину, а вторая ласково скользнула по волосам.

Имре издал задумчивый звук, но прошло ещё несколько долгих мгновений, прежде чем он облек его в слова.

— Я не могу видеть в тебе того мальчика, Люка, — пробормотал он. — Наверное, я слишком ванильный, чтобы превращать наши отношения в какую-нибудь историю про «папочку». Если я смотрю на тебя, я вижу тебя. А не того ребёнка, которого когда-то знал. Я спрашивал себя, кто ты для меня, с того момента, как ты сошёл с поезда. Воспоминания — это только воспоминания. Знакомое тепло. Ощущение дома. Вот кто ты. Не ребёнок, которого я когда-то знал, а ощущение дома, которое ты приносишь с собой всегда, — то чувство, которое делает тебя моим андьялкой. Это место… оно перестало быть домом, когда ты уехал. А теперь снова чувствуется домом. Вот что я вижу. Не мальчика, а мужчину, который заставляет Лохере снова быть домом.

Эта теснота в груди Люки не совсем отпустила, но изменилась — из чего-то рваного и холодного превратилась в что-то цветущее, тёплое и сжимающее; он развернулся достаточно, чтобы взглянуть на Имре.

— Лохере… не было домом? Эти десять лет?

— Нет. Не было. — Имре серьёзно посмотрел на него. — Ты, Марко и Люсия были всем, что у меня было, а потом ты меня покинул.

Ах, чёрт. Это не должно было так сильно жечь, так глубоко резать. Это был даже не его выбор — тот переезд десять лет назад, — но если грехи отца — это грехи сына, Люка чувствовал, будто всё, что его отец когда-либо сделал неправильно, обрушивалось на его плечи прямо сейчас. Он пожалел, что вообще спросил, что вообще поднял эту тему.

— Прости, — выдавил он.

Но извинения было недостаточно.

— Нет, Люка. Нет. Это не твоя вина. Совсем нет. Я не хотел этого говорить. — Имре взял его за щёку и приподнял ему голову для мягкого, долгого поцелуя, тёплого, как бальзам. Вздохнув, Имре прижался лбом ко лбу; его дыхание согревало кожу Люки, а голос звучал мягко и интимно, пока вокруг них тихо потрескивал камин. — Иногда жизни просто идут разными дорогами, и хотя Марко и Люсия — мои друзья, им пришлось идти своими путями. Эти пути просто увели их от меня.

— Поэтому ты никогда просто… не останавливаешься? — рискнул Люка.

— Мм? Не останавливаюсь где?

— Не останавливаешься вообще. Не перестаёшь что-то делать. Ты никогда просто… не сидишь. Так, чтобы ничего не делать. Совсем ничего.

— Я не осознавал, что делаю именно это. — Имре усмехнулся и снова прикоснулся губами к его губам. — Ты замечаешь странные вещи, андьялка.

— Это не ответ.

— Это уклонение, чтобы выиграть время, пока я сам разберусь с ответом. — Глубоко выдохнув, Имре снова отстранился, устраиваясь у изголовья, но всё ещё обнимая Люку тяжёлой рукой. — Возможно, ты прав. Возможно, я заполняю время, чтобы не думать о пустоте этого дома и о том, что он должен быть полон смеха и тепла. — Его взгляд расфокусировался, скользя по потолку, будто искал созвездия на тёмно-синей штукатурке. — Я последний Клэйборн. Когда меня не станет, не останется ничего. Ничего, кроме таблички «Продаётся» на лужайке.

— Я не… я не могу… — Люка покачал головой, будто мог этим отрицанием сделать сказанное неправдой, прежде чем зарыться в горячую, твёрдую мышцу бока Имре и сжать руку на его груди. — Я не могу представить Лохере без тебя. Ты и есть Лохере.

— Одинокий мужчина в одиноких комнатах?

— Ты правда сейчас такой одинокий?

— Нет. Не сейчас. — Тёплое дыхание коснулось макушки Люки, на мгновение опередив поцелуй. Имре прижался губами к его волосам и тихо прошептал ему в макушку. — Ты хочешь, чтобы я избавился от кольца, Люка?

— Нет. Оставь его. — Он сжал пальцы крепче, костяшки запутались в мягких серебристо-чёрных волосках на груди Имре. — Я просто… хотел знать.

— Я не застрял в прошлом. Клянусь. Я не ищу в тебе кого-то, кроме того, кем ты являешься сейчас, — сказал Имре. — Мы оба изменились за эти годы. Логично, что нам пришлось начать заново. Узнавать друг друга заново.

— Это то, что мы сделали? Начали заново?

— После нескольких ухабов, да. Я бы сказал, что да.

— Я никогда не думал, что ты тоже другой, — пробормотал Люка. — Но ты другой. Ты…

— Я…?

Люка покачал головой. Слова снова ускользнули; он не умел давать названия тому, что ощущал лишь как ноющее чувство на самой границе сознания, как едва заметное покалывание по коже.

— Печальнее, кажется, — рискнул он. Да. Это звучало правильно. — Тебе действительно было больно, когда папа просто уехал, да?

Плечо Имре напряглось под щекой Люки. Он издал низкий звук под нос, затем сказал тихо и грубо:

— Да. И то, что они даже не могли сами рассказать мне о своём разводе. — Его губы сжались, прежде чем он расслабился. — Но некоторые раны… в них некого винить. Они просто есть, и все. — Он слегка улыбнулся, снова сосредоточив взгляд на Люке. — Неужели я настолько невыносимо другой?

— Нет. Не невыносимо. — Люка усмехнулся. — Думаю, может, я просто достаточно повзрослел, чтобы видеть настоящего тебя, а не моего гигантского каменного плюшевого медведя.

— Значит, я всё ещё тот мужчина, которого ты…

Имре остановился, оборвав себя на полуслове так резко, что Люка невольно подался вперёд, будто тянулся за этими недостающими словами, которые так и не прозвучали. Но Имре лишь странно посмотрел на него, брови сошлись в глубоких морщинах, а затем он отвернулся. Он ничего не сказал. Совсем ничего, и горло Люки сжалось.

— Имре…?

— Ничего, — сказал Имре. — Это ничего. — Он отстранился, оставив Люку в холоде и заставляя его чувствовать себя слишком маленьким на огромной кровати, когда тот выкатился из постели, проводя рукой по волосам. — Идём. Пропустив ужин, мы заслужили ранний завтрак.

— Конечно, — слабо ответил Люка, но тот покой, который он обрёл благодаря ответам Имре, рассыпался на куски, на острые маленькие осколки, колющие его изнутри. Но, наблюдая, как Имре движется, напряжённо и беспокойно направляясь к двери и останавливаясь только затем, чтобы схватить рубашку со спинки стула, Люка знал, что не станет поднимать эту тему. Всё это слишком хрупко и закончится слишком скоро. И поэтому он сказал только:

— Это… это звучит хорошо.

Но прямо сейчас ничто не звучало хорошо.

Ничего, кроме как закрыться от мира и надеяться, что январь никогда не наступит.