Глава 63

Люка молча ополоснулся. Он не знал, что теперь сказать. Часть его была готова взорваться фонтаном шипучих искр, сердце горело; Имре касался его, и это было лучше всего, на что он когда-либо надеялся. Лучше неуклюжих ласк Уилла, лучше собственной ладони и пяти пальцев.

Было почти унизительно, как глубоко он откликнулся на эти грубые руки на своём теле, на это манящее прикосновение, зажёгшее огонь под его кожей. Он, вероятно, смущался бы ещё сильнее после первого такого раза с кем угодно, если бы Имре не был, как всегда, таким терпеливым, таким нежным, таким спокойным. Родители Люки никогда по-настоящему не говорили с ним о птичках и пчёлках. Секс был чем-то, над чем ржали чавы* или шутили по телевизору, чем-то, от чего сходили с ума студенты возраста Люки, а обычные люди были настолько практичны в этом вопросе, что об этом просто никто не говорил. Пошутить с друзьями — да, но когда дело доходило до настоящего разговора…

Он никогда, ни с кем. Тот единственный неуклюжий поцелуй с Ксавом был обставлен подколками и поддразниваниями, а когда всё закончилось, Ксав ткнул его в плечо и ухмыльнулся, чтобы Люка знал, что всё в порядке.

И всё же Имре так спокойно, так ясно сказал: «Всё в порядке. Нечего стыдиться. Ты был прекрасен».

То, что они делали вместе, было прекрасно.

Если бы только Имре позволил Люке прикоснуться к нему в ответ.

Он наблюдал за Имре из-под ресниц, пока тот оттирал плечи, и они лавировали друг вокруг друга в ванне, которая, к счастью, была достаточно просторной даже для Имре, иначе им обоим пришлось бы тесниться, то и дело сталкиваясь коленями и локтями. Это могло бы быть почти мило — они оба в пене, — если бы член Люки не ныл и не был восхитительно чувствителен после прикосновений Имре; если бы Люка всё ещё не чувствовал член Имре у своей поясницы. Даже если Имре, казалось, был вполне доволен, делая вид, что его там нет, Люка не мог не чувствовать, как живот сжимался каждый раз, когда твёрдая, скользкая головка скользила по его пояснице и упиралась в ложбинку позвоночника.

Но Имре сказал «медленно» и хотел что-то показать.

Люка очень, чёрт возьми, надеялся, что это что-то объяснит: почему Имре вполне готов касаться Люки, но всё ещё не позволяет Люке касаться его. Он знал, что у Имре есть границы, но…

Оставлять всё таким односторонним тоже было не совсем честно.

Имре перекинул фланель через край ванны, затем легко положил влажную, покрытую каплями руку на макушку Люки.

— Готов выходить?

Люка кивнул, обхватив себя руками.

— Мм.

— Тогда не ёрзай слишком сильно. Ты скользкий.

Прежде чем Люка успел спросить, что Имре имеет в виду, тот обхватил его за талию и вытащил из ванны. Дикое, сладкое головокружение охватило Люку, будто он был весь из перьев, а Имре — из камня, и он рассмеялся, когда Имре легко поставил его на ноги. Кафель был прохладным под ступнями, а наполненный паром воздух ласкал влажную кожу. Всё пахло розами и чем-то мягким, дымным, и Люка подумал, что запах роз до конца жизни будет пробуждать воспоминания о том, как Имре выглядел в тот момент: раскинувшись нагим и блестящим в ванне, с мощным телом, расслабленным и спокойным, с замершей грацией мокрой волны волос, растопыренных пальцев и небрежно разведённых ног.

Розы навсегда останутся для него запахом того дня, когда Имре держал его у себя на коленях и шептал: «Ты когда-нибудь разобьёшь меня»: с мягкой густой бородой, дразнящей челюсть Люки, с глубоким хриплым голосом у самого уха и этими сильными руками, поворачивающими его во все стороны.

Имре склонил голову, схватился за край ванны и поднялся, напрягая толстые, рельефные бицепсы. Вода стекала по его бёдрам и ногам.

— Всё в порядке?

Люка моргнул, затем встряхнулся, прочищая горло. «Господи, посмотри на себя, ты пялишься, как сентиментальный эмоциональный придурок».

— В порядке, — сказал он и схватил полотенце, чтобы растереть тело, прежде чем обернуть его вокруг бёдер.

Второе полотенце опустилось ему на плечи, и на мгновение Имре укутал его теплом и безопасностью, прижав горячие губы к затылку Люки.

— Спусти воду, вытрись и оденься, — пробормотал он, и низкий голос отозвался у Люки по спине мурашками, от которых живот сладко свело. — Я встречу тебя наверху. В моей комнате.

Затем он скользнул мимо Люки и, весь в каплях, ничуть не смущаясь своей наготы, напряг бёдра и ягодицы и вышел из ванной, оставив Люку одного с дрожащим дыханием и кожей, натянутой до предела от восхитительного напряжения. Кстати о несправедливости…

Это действительно было несправедливо — Имре мог расхаживать вот так, когда Люка был совершенно беззащитен перед ним. 

Он заставил себя дышать. Выдохнул с дрожащим смехом, затем наклонился и вытащил пробку из ванны. На мгновение он задержался, глядя, как закручивается вода, затем провёл рукой по волосам и прошлёпал из ванной наверх.

В своей комнате он натянул футболку и боксеры, потратил полсекунды на то, чтобы провести расчёской по волосам, затем направился в комнату Имре. Он задержался на несколько вдохов у двери; он чувствовал себя как перевозбуждённый щенок, желающий быть там, где Имре, быть ближе, жаждущий хотя бы малейшего прикосновения, даже если это только касание руки к руке. «Хватит глупить», — сказал он себе. Имре не оттолкнёт его снова только за то, что он нетерпелив.

«Он оттолкнул тебя раньше», — прошептал уродливый голос сомнения. «Он не позволит тебе прикоснуться к нему».

«Пока нет», — яростно возразил он. Пока нет. Он… он сказал, что хочет идти медленно, и это нормально. Так что… так что, может быть, он просто… может быть, то, что он сделал сегодня вечером, было для меня… если он хочет так, тогда…

У его сомнений не было ответа, но в его молчании было что-то определённо насмешливое.

Люка запихнул непрошеные мысли поглубже, отбросил волосы с глаз и шагнул через порог спальни Имре. Имре разжёг огонь в камине, и вся комната светилась оттенками золота и глубоко отполированного дерева. Имре тоже словно светился, сидя на краю кровати и небрежно развалившись в свободных серых пижамных штанах с низкой посадкой. Края штанин складками лежали по полу вокруг его босых, расставленных ног. Ящик тумбочки был открыт, а Имре застыл, потянувшись внутрь, и поднял взгляд на Люку. В глазах мелькнула тёплая улыбка.

— Иди. Сядь со мной.

Люка потянул нижнюю губу, затем заставил себя отпустить её, хотя его пальцы тут же нашли себе занятие, нервно переплетаясь, пока он шел по комнате и опускался на край кровати в нескольких дюймах от Имре.

— Что у тебя там?

— Мгновение, — пробормотал Имре и вытащил из ящика маленькую резную деревянную шкатулку не длиннее его ладони от кончика пальцев до основания. Тёмноокрашенное, неотполированное розовое дерево мягко мерцало сложными изгибами и ручной резьбой в цыганских узорах: концентрические цветы и мандалы в окружении гладких границ. Имре провёл по ней широкой ладонью почти благоговейно, затем щёлкнул простой латунной защёлкой и открыл крышку.

Внутри маленькой шкатулки для памятных вещей хранились самые разные мелочи. Два старых собачьих ошейника, и, когда Люка наклонился ближе, с любопытством вглядываясь, он заметил на бирках имена Цирикли и Гулло. Старые, смятые клочки выцветшей бумаги с нацарапанными строчками. Тонкий шнурок красной нити с латунной монетой, привязанной к одному концу. Несколько маленьких, погнутых, потёртых, тонких, как облатка, серебряных монет. Ключ. И комок чего-то, завёрнутого в папиросную бумагу, поверх всего остального.

Имре осторожно вынул комок, затем поставил шкатулку на тумбочку и бережно развернул папиросную бумагу слой за слоем. Внутри лежала тонкая петля из плетёной травы, высохшая, жёсткая и коричневая, с едва заметной зеленоватой кромкой. Маленькие перекрывающиеся шевроны были выполнены тщательно, но всё же оставались такими же неровными, какими их могли сделать только неуклюжие детские руки. Петля замыкалась маленьким растрёпанным узлом. Люка вспомнил, как сам завязывал его, возясь с лентой, затягивая её виток за витком, и как каждое движение отзывалось в животе — натяжение, тугой поворот, осторожный рывок.

Его живот скрутило и сейчас, а затем всё оборвалось, когда сердце пропустило удар и споткнулось на следующих нескольких ударах.

— Ты сохранил его? — прошептал он, глядя на хрупкую вещь в ладони Имре.

Его кольцо.

Кольцо, которое он подарил Имре, когда пообещал: «Я всегда буду любить тебя, Имре».

— Ты сделал его для меня, — сказал Имре, и в его голосе было что-то… что-то было в потемневших кобальтовых глазах, чего Люка не понимал, но это грело его изнутри и заставляло сердце разрываться. Имре осторожно поднял кольцо из папиросной бумаги, отложил её и сжал венок из травы в ладони, будто это была хрупкая и драгоценная вещь. — Я отношусь к обещаниям, даже маленьким, очень серьёзно.

Люка начал тянуться к кольцу, но замер от этих слов, отвёл руку и прижал её к груди. Он уставился на Имре, чувствуя странное онемевшее покалывание в кончиках пальцев, в пульсе губ, в поджатых пальцах ног. Знал ли Имре?

Знал ли Имре, что Люка всё ещё любит его?

— Имре…

— Я… — Имре посмотрел на кольцо, затем отвернулся, его дыхание было громким и дрожащим. — Я не знаю, что говорю. Забудь.

Он поднял развёрнутую папиросную бумагу, осторожно положил кольцо в центр и начал снова заворачивать его в кокон складок, но Люка придвинулся ближе, отчаянно протягивая руку, чтобы остановить его: одна ладонь легла Имре на плечо, другая накрыла его руку, сжимая грубые пальцы, застывшие вокруг маленького травяного кольца.

— Я не могу забыть, — сказал он. В этот миг для него существовало только это «сейчас», невысказанные слова и кольцо в обветренной руке Имре. Люка посмотрел на него; сердце подступило к горлу, глаза защипало, и он сам не понимал почему. Он только чувствовал, что все его эмоции каким-то образом оказались вплетены в это проклятое, глупое детское кольцо. — Ты наденешь его для меня? — взмолился он. — Пожалуйста?

Имре посмотрел на него с той тихой неподвижностью, и его взгляд смягчился чем-то похожим на сожаление, когда он покачал головой.

— Я не могу, андьялка. Оно сломается. Время высушило его, и оно рассыплется в тот момент, когда я сожму кулак. Не проси меня уничтожить это.

— Тогда я сделаю тебе другое! — вспыхнул Люка. — И ещё, и ещё, и ещё, снова и снова, сколько бы их ни высохло и ни сломалось!

Почему это так больно? Почему сердце сжимается, почему швы расходятся? Он покачал головой, сжимая руку Имре своей.

— Я сделаю тебе такое, которое не сломается, — поклялся он.

И тут эти чёртовы слёзы всё-таки потекли. Почему, чёрт возьми, он теперь постоянно плачет? Ему это не нужно. Не нужно разваливаться прямо сейчас, когда во рту вкус соли, когда… когда…

— Мне нужно, чтобы оно не сломалось, Имре… я просто… мне нужно, чтобы хоть что-то не сломалось…

— Андьялка… — Имре высвободил руку из руки Люки и отложил шкатулку. Он задержался на мучительно долгий миг, благоговейно положив кольцо на крышку, прежде чем снова повернуться к Люке. Обняв его, он притянул Люку к своей твёрдой груди, и тот оказался окутан теплом и рокотом его голоса. — Иди сюда, — хрипло сказал Имре.

Его дыхание коснулось волос Люки горячим воздухом, а волосы и борода скользнули по его щеке, сочетая шёлковую мягкость с колючестью.

— Я не позволю кольцу сломаться, Люка, — поклялся он, и в его голосе прозвучала странная, исступлённая нотка. — Обещаю.

«Но ты позволишь сломаться нам», — подумал Люка и уткнулся лицом в грудь Имре. Его плечи тряслись так сильно, что заболел позвоночник и заныли рёбра, пока он боролся с сухими, беззвучными рыданиями, сотрясавшими его грудь. «Так же, как мама и папа».

Если вообще существует это «мы», которое можно сломать.

* Чавы – британское унизительное сленговое обозначение асоциальных и/или агрессивных молодых людей из бедных семей. Имеют определенный стиль и характерное поведение. Почти как гопники, только поверх спортивок фальшивое золото и подделки под бренды.