Глава 62/2

Челюсть Люки сжалась, глаза сверкнули.

— Ты прав. Не заблудишься. Потому что я иду с тобой.

— Нет, — прорычал Имре, крепче прижимая Люку к себе, будто мог защитить его от того, чего ещё даже не случилось. — Абсолютно точно нет.

— Так ты теперь мой начальник? — Люка повернулся к нему, устроившись боком между ног Имре, и посмотрел на него с твёрдой, свирепой решимостью, никак не вязавшейся с его молодостью. — Мы сделаем это поэтапно. Сначала вместе до складского амбара, но по пути протянем верёвку от большого амбара до складского. Это половина пути. Затем протянем ещё одну верёвку до сада. Привяжем к ограде. Будем держаться за свободный конец и оставаться вместе, пока проверяем пчёл. Затем вернёмся по верёвке и останемся в безопасности. Вместе.

Всё в Имре хотело спорить. Люку сдуло бы малейшим ветром, но по тому, как Люка смотрел на него сейчас, казалось, что его воля выдержит тайфун. Имре всегда знал, что Люка упрям, но никогда не видел такой стали под его упрямством — тихой и твёрдой решимости, от которой вспыхивали его глаза и от которой Имре задавался вопросом, почему, собственно, он так против. Он хотел относиться к Люке как к равному. Если он собирался так поступать, это означало принимать его доводы и справедливо их рассматривать.

И принимать, что Люка хочет защитить его так же сильно, как он хочет защитить Люку.

— Вообще-то осуществимый план, — признал он неохотно.

— Тебе он всё ещё не нравится.

— Мне не нравится мысль потерять тебя в снегу.

— А мне не нравится мысль потерять тебя в снегу. — Люка ткнул Имре в грудь, тупой ноготь слегка уколол кожу. — Так что будем считать, что мы в Антарктике, работаем вместе и бережём друг друга. — Он вызывающе вздёрнул подбородок. — Понял?

— Да, сэр. — Имре с усмешкой сдался и вздохнул. Ему это не совсем нравилось, но и не совсем не нравилось. — Тогда завтра?

— Завтра, — повторил Люка, затем нахмурился, глядя на Имре. — Что не так?

Имре задумался на мгновение. Каким бы стойким и упрямым ни был Люка, в нём всё ещё оставалась та хрупкая кристальная яркость, так легко тускнеющая, так легко ранимая, и Имре не хотел гасить этот блеск неуклюжими словами.

— Ты всегда говоришь, что хочешь заботиться обо мне, — наконец сказал он. — Я не привык к этому и не знаю, что с этим делать. Но, похоже, ты настроен вполне серьёзно.

— Ну, блядь, да. — Взгляд Люки вспыхнул. — Это не значит просто помогать с едой или стиркой. Тебе нужно класть своё дерьмо в корзину, а не оставлять его валяться, кстати. — Когда Имре издал удивлённый смешок, Люка свирепо ухмыльнулся и продолжил: — Это значит заботиться о тебе так, как ты заботишься обо мне. Бинтуешь ли ты мои ноги или заставляешь меня оставаться дома, потому что я беспомощный городской придурок, который один заблудится в метель. — Его голос смягчился, глаза прикрылись, когда он положил руку на грудь Имре. Тонкие пальцы запутались в завитках волос на груди Имре, и тот не мог не вздохнуть от этого ощущения, тая от прикосновения, от тихих слов Люки. — Ты сказал, что мы заботимся друг о друге. Значит, мы заботимся друг о друге.

— Хм. — Имре снова задумался, затем пожал плечами. — Не могу спорить с такой логикой.

Люка фыркнул.

— Зачем ты вообще пытаешься?

— Я действительно не помню, маленький кот. — Имре наклонился через него и потянулся за фланелью, сложенной на краю ванны, и бруском чёрного вулканического мыла в мыльнице. — Мы вообще-то должны мыться.

— Для этого нужно двигаться. Мне нравится сидеть там, где я сижу.

— Вода рано или поздно остынет.

Люка просиял.

— Мы можем налить ещё.

— Нахал. Держи.

Имре протянул Люке фланель, но тот лишь скрестил руки на мокрой, блестящей груди и покачал головой. Имре приподнял бровь. Значит, вот как, да? Маленький монстр.

С насмешливым, тяжёлым вздохом Имре бросил одно полотенце обратно на бортик, завернул мыло в другое, окунул его в воду, а затем растёр в ладони, пока глубокая серая пена не пропитала махровую ткань. Приятно едкий аромат вулканического камня поднялся в воздух, резко оттеняя успокаивающие запахи розы и тика.

Когда он сомкнул пальцы на горле Люки, мыло в ткани оказалось зажатым между его ладонью и этой скользкой кожей. Глаза Люки расширились; под кончиками пальцев Имре дрогнул пульс.

— Имре…?

— Тш-ш. — Слегка улыбаясь, Имре мягко провёл тканью вниз по горлу Люки, оставляя на гладкой коже след мыльной пены. Люка тяжело сглотнул, пошевелившись рядом с Имре. Его тело двигалось, тёплое и мокрое, доставляя Имре глубокое, ленивое удовольствие, когда кожа скользила по коже, а длинные стройные бёдра и мягко округлый зад двигались против его бёдер и члена. Тишина росла между ними, пока Имре смаковал каждое прикосновение, рисуя дорожку пены по плечам Люки и нежным дугам его ключиц. В этой тишине каждый мягкий, музыкальный звон капель воды, падающих обратно в ванну, становился странным тикающим таймером, отсчитывающим секунду за секундой медленного, ноющего напряжения.

Имре задерживался на каждом движении пальцев, любуясь тем, каким бледным и гладким был Люка под тёмными, грубыми прикосновениями. Но когда полотенце скользнуло вниз по груди Люки, тот резко вдохнул, и его грудь тяжело поднялась под ладонью Имре. Полотенце едва коснулось одного бледно-розового соска, но Люка задрожал. Имре поднял глаза и увидел широко распахнутые глаза, дрожащие ресницы и нижнюю губу, беспокойно зажатую в зубах.

Имре встретил этот широкий взгляд, затем намеренно и медленно провёл грубой махровой тканью по соску Люки, обводя огрубевшее кольцо более тёмной плоти, прежде чем задеть и погладить тугой центральный бутон. Люка втянул воздух, выгнул спину и опустил голову, сдерживая низкий звук, застрявший в горле; резкий румянец залил его щёки и переносицу.

— А-ах… Имре…

Имре не мог отвести взгляд. Ни от этих сладких реакций, ни от прекрасного молодого человека, дрожащего у него на коленях.

— Ты чувствительный, андьялка? — спросил он, снова проводя полотенцем по соску Люки. Круглый бутон мгновенно затвердел, прижавшись к махровой ткани, и Люка издал ещё один напряжённый, тихий звук, сгибаясь вперёд. Его пальцы сжались на груди Имре, вцепились, затем расслабились — и снова впились, когда Имре выпустил полотенце и мыло и поймал сосок Люки между пальцами. Медленно он покатал его, подразнил, слегка потянул, пока дыхание Люки не сбилось и не прервалось, затем погладил грубой подушечкой большого пальца, пока Люка не всхлипнул.

— О-ох… ох! — хрипло выдохнул Люка, слегка качая головой. — Э-это… это не должно так ощущаться!

— Почему нет? — спросил Имре и снова погладив его, просто чтобы услышать этот гортанный, жаждущий звук, срывающийся с губ Люки, звук, который ударил прямо в его живот и отозвался пульсацией в члене.

— Я… я-я… я мужчина, и…

— Да, — мягко согласился Имре и на мгновение замедлился, просто наслаждаясь Люкой. Он был таким смущённым, таким растерянным, и нежная теплота разлилась в груди Имре. — Я избавлю тебя от лекции о плотности нервов и чувствительности и просто скажу, что это совершенно естественно.

Он наклонил голову и прижался губами к другому соску Люки, слизывая воду с его кожи, задерживаясь на зернистой текстуре под языком, и — когда тот мгновенно затвердел, а мягкий крик Люки стал испуганным и хриплым — взял его зубами и слегка потянул.

— И это, — пробормотал он, отпуская с последним облизыванием. — Не все мужчины такие чувствительные, но те, кто…

Он снова склонился над грудью Люки, прижимаясь носом под его подбородком, безмолвно уговаривая его впустить, позволить быть ближе. Позволить снова взять этот тугой, возбуждённый сосок в рот, захватить его губами, нежно сосать, пощипывать, дразнить и кружить языком, пока из Люки не вырвется хриплый крик, мокрые пальцы не запутаются в волосах Имре, а тяжелое дыхание не будет поднимать его грудь так сильно, чтобы она прижималась к рту Имре с каждым вздохом.

Если бы Имре позволил себе, он мог бы забыться в этом мгновении: в задыхающемся Люке, в его почти ошеломлённой реакции, в том, как он отзывался на прикосновения, словно до сих пор никто не касался его так. И, Боже, как же ужасно было признавать, что Имре втайне надеялся именно на это. Что никто из тех, с кем Люка пытался быть близок в юности, не зашёл так далеко. Ни Уилл, ни какой-нибудь другой грубый, бестактный придурок, который касался его и пробовал его на вкус, пока Люка выгибал спину и тихо стонал под его прикосновениями.

— Имре… Имре, — прошептал Люка, словно отвечая на невысказанную просьбу Имре. Будто каждым повторением его имени говорил: «Только ты, только ты», — и внутри Имре всё горело.

— Ах, Люка… — Он отпустил влажный маленький бутон плоти и прижался к нему носом. Розовая кожа покраснела и слегка опухла, и он боролся с собой, чтобы не терзать её дальше, не дразнить, не кусать и не пробовать, пока она не станет красной и чувствительной настолько, чтобы заставить Люку кричать от тугого удовольствия-боли.

«Медленно», — напомнил он себе. Имре установил это правило, и он уже был на грани того, чтобы нарушить его. Его дыхание было рваным, когда он прижался лбом к груди Люки и закрыл глаза.

— Ты когда-нибудь разобьёшь меня.

— Я… я не хочу… — Люка свернулся рядом с ним, приоткрытые губы, сбивчиво ловившие воздух, оказались у виска Имре, а пальцы всё ещё дрожаще сжимались в его волосах. Его член оставался таким же твёрдым, как у Имре, упираясь ему в живот и рёбра. Люка издал тихий, тревожный звук. — Прости.

— Нет. Не извиняйся. Никогда не извиняйся. — Имре обвил рукой талию Люки, притягивая ближе, целуя его грудь и пробуя капли воды на мягкой коже. — Возможно, мне нужно было разбиться. Возможно, я слишком долго не менял своих привычек.

«Возможно, я слишком привык к мысли, что всегда буду один», — подумал он, но не сказал.

Он не был один сейчас. И даже если у этого момента был слишком короткий срок, он мог насладиться им. Он поцеловал нежное, уязвимое место чуть ниже челюсти Люки, затем позволил своему прикосновению спуститься ниже: осторожно, пробуя, едва касаясь пальцами головки члена Люки. Кожа была обжигающе горячей под кончиками пальцев и скользко-гладкой самым очаровательным образом. Люка дёрнулся с тихим звуком, и Имре уткнулся лицом в его горло, вдыхая этот сладкий запах, смешанный с вулканическим мылом и чувствуя дикую пульсацию его пульса, когда медленно обхватил рукой член Люки.

— Можно? — прошептал он, и Люка качнул бёдрами вверх, скользя в ладони Имре.

— Имре, — напряжённо выдохнул он, почти неслышно. — Пожалуйста… да, пожалуйста…

Этого «да» было Имре достаточно. И только теперь Имре понял, чего ему всё это время хотелось: видеть Люку извивающимся, слышать его мольбы, чувствовать, как тот цепляется за него, полностью отдаваясь своему желанию и согласию. Имре медленно проводил ладонью по всей его длине, не торопясь, исследуя форму этого тёплого, пульсирующего тела, касаясь пальцами каждой детали и останавливаясь всякий раз, когда находил маленькое место, от которого всё тело Люки сжималось, а мягкие, почти сдержанные всхлипы превращались в высокие, сорванные крики. 

Имре поднял голову, чтобы наблюдать за ним, захваченный потерянным выражением на лице Люки, превращавшим его красивые, кошачьи черты в портрет мучительного удовольствия. Он был таким отзывчивым, хватаясь за плечи Имре, пока тот водил кончиками пальцев под чувствительным венчиком головки. Ногти Люки впивались приятными точками мягко жгучей боли, когда Имре ритмично сжимал и разжимал хватку, чередуя давление со всё более быстрыми движениями, пока бёдра Люки не задрожали у него на коленях и он не выгнул всё своё гибкое тело.

Если бы он мог удержать этот момент бесконечно, Имре бы это сделал. Хотел бы навсегда сохранить эту новизну, это чудо — впервые видеть Люку таким и понимать, что с каждой новой гранью Люки, которую он открывает, тот становится только прекраснее. Он видел Люку — молодого человека со шрамами и ранами; Люку — острого, умного провокатора; Люку — преданного работника; Люку с добрыми, нежными руками и природным чутьём к животным; Люку — умоляющего и влюблённого; Люку — своего друга.

И теперь он увидел Люку-любовника — сладкое создание, которое так полно отдавалось своему удовольствию, что оно пело в каждом движении его тела.

Трение нарастало, кожа скользила по коже в жгучих ласках, смазанных горячей водой и ароматными маслами. Имре не сводил взгляда с лица Люки. С каждым движением голос Люки становился всё выше, его руки отчаянно обвивались вокруг шеи Имре, а тело напрягалось всё сильнее, пока не натянулось, словно гитарная струна, до предела, готовая дрогнуть под напором нарастающего, резонирующего удовольствия.

И затем это пришло — тот момент, тот ошеломлённый, судорожный, задыхающийся миг: Люка замер, его глаза распахнулись, затем крепко зажмурились, голос сорвался, пальцы запутались в волосах Имре. Пик напряжения… и затем та самая нота, которую Имре ждал, по которой изнывал, сорвалась с губ Люки дрожащим, задыхающимся криком. Сильная дрожь прижала его к телу Имре, а тёплая влага смешалась с водой и маслами, смазывающими их кожу, пока Имре наконец не замедлил движения.

Он едва мог дышать. Этот сладкий момент, когда Люка потерял себя, ударил Имре глубже и сильнее, чем удар в грудь.

Когда Люка обмяк рядом с ним, Имре ослабил хватку и последним движением провёл ладонью по его члену, прежде чем отпустить. Люка безвольно вздрогнул и снова обмяк, а потом уткнулся головой ему под челюсть и свернулся рядом. Имре был более чем доволен. Он обнял его, глубже погружаясь в дымящуюся воду, закрыл глаза и вдохнул запах довольной расслабленности, исходивший от тела Люки и влажных прядей его волос.

Он перешёл черту, подумал он. Возможно, эту черту он перешёл ещё в тот момент, когда Люка впервые поцеловал его, а Имре на несколько пьянящих мгновений поддался этому, прежде чем отстраниться. Но до этого момента — до этих тихих криков на губах Люки — Имре, возможно, ещё мог отвернуться. Отказаться признать, как глубоко Люка тянет его к себе и как сильно эти недели отрицания заставили его страдать. Но теперь…

Если ему суждено быть проклятым, пусть он будет проклят, но не станет стыдиться того, что сделал своего андьялку счастливым.

Люка тихо вздохнул, прижимаясь носом к его горлу и щекоча кожу Имре.

— Имре.

Имре приоткрыл глаза.

— Мм?

— Это… было нормально?

Эта мягкая нотка неуверенности вызвала у него улыбку. Имре прижал Люку ещё крепче.

— Больше чем, андьялка. — Он поцеловал Люку в волосы. — Ты был прекрасен.

Люка сжал плечи, почти зарываясь в Имре и прячась.

— Ты всё… ты всё смотрел на меня…

— Мне нравится смотреть на тебя. — Он нахмурился, когда его осенила мысль. — Поэтому ты был таким тихим? Ты сдерживался, потому что я смотрел?

— …ну, я не хотел визжать, как какой-то тявкающий щенок или вроде того… — угрюмо пробормотал Люка.

— Тебе не нужно стесняться. — Поддев костяшкой пальца подбородок Люки, Имре заставил его поднять взгляд и встретился с зелёными глазами, мерцающими неуверенностью. — Не со мной. Тебе не нужно сдерживаться. — Он провёл большим пальцем по податливому изгибу припухшей от поцелуев нижней губы Люки. — Я люблю слышать твой голос, когда ты так звучишь, Люка. Не сдерживайся.

— О, Боже, ты просто чудовище. — Люка резко выпрямился. Мечтательный, потерянный, уязвимый взгляд сменился почти грозным прищуром, который совершенно не вязался с пылающими щеками и ярко-коралловыми кончиками ушей. — Я никогда не думал, что ты действительно, блядь, поддашься. А теперь ты уже целый чёртов час заставляешь меня краснеть, как девственника.

— Ты и есть девственник, — заметил Имре.

— Заткнись! — прошипел Люка. — Серьёзно, ты должен быть чопорным, серьёзным и занудным, а не… обаятельным.

— Я не обаятельный, — снова заметил Имре.

Люка скривился, затем выпрямился. Его голос опустился до глубокого хрипа и превратился в довольно комичное рычание, когда он сжал губы в жёсткую линию и передразнил:

— «Я люблю слышать твой голос, когда ты так звучишь, Люка. Не сдерживайся».

О, ради всего святого. Имре нахмурился.

— Я не так говорю.

— Ещё как так.

Люка рассмеялся, снова устраиваясь рядом с ним, но тут же тихо выдохнул, словно звук застрял в горле. Его глаза сначала расширились, затем полуприкрылись, когда он чуть шевельнулся на коленях Имре. Трение их тел лишило Имре дыхания; он судорожно вдохнул, пальцы рефлекторно сжались, а самообладание натянулось до предела, словно поводок, удерживающий его на месте. Люка посмотрел на него, прикусив проклятую нижнюю губу, которую до этого теребили и пощипывали нежные пальцы, а другой рукой провёл вниз по груди Имре, по животу, поднимая волну напряжения: каждая мышца под этим мягким прикосновением невольно напрягалась, разогреваясь всё сильнее.

— Мнх… Имре…

Имре почти позволил своему телу взять верх, но, Боже, он всё ещё приходил в себя. Ему всё ещё нужно было время, чтобы осмыслить происходящее, а он не мог этого сделать, если позволит себе с головой погрузиться в удовольствие, не подумав о том, как это повлияет на них обоих. Он покачал головой, сглотнул и заставил себя пошевелиться, поймать запястье Люки и осторожно приподнять его руку, целуя каждый кончик пальца.

— Тш-ш, — сказал он. — Ты не обязан. Пока достаточно просто этого.

Лицо Люки вытянулось.

— Но… ты…

— Я получаю удовольствие, даря тебе удовольствие. — Имре наклонился и целовал этот мягкий, надутый рот, пока тот не расслабился, пока Люка не вздохнул и снова не обмяк рядом с ним. С последним прикосновением губ к его губам Имре отстранился. — Снова напомню тебе: медленно, медленно.

Люка вздохнул, но слабо улыбнулся.

— Ты сведёшь меня с ума этим «медленно, медленно». Ты движешься медленно с тех пор, как я приехал.

— Я двигался назад с тех пор, как ты приехал. Но ты всегда тянул меня вперёд. — И всё же он не мог заставить себя перейти эту черту, даже когда Люка просто смотрел на него, а вопрос и желание были так ясны в его глазах, в этой безмолвной мольбе, которая завязывала сердце Имре в узлы. Ему просто… нужно было время. Со вздохом Имре наклонился, прижимаясь лбом ко лбу Люки. — Люка…

— Всё в порядке, Имре. — Это вышло ломким полусмехом, слова вытекали сквозь трещины. — Я знаю, это… это просто вот так. И оно скоро закончится. Я не разрушу то, что между тобой и папой.

«Значит, вместо этого ты позволишь мне разрушить всё между нами?»

Имре вглядывался в эти искренние глаза и думал: да. Да, Люка позволил бы ему разбить себя, разбить их, потому что очень давно Люка дал сладкое, невинное обещание и сделает что угодно, лишь бы Имре позволил ему поверить, что это обещание возможно.

Вина горчила во рту, а стыд оставлял на языке мерзкий привкус. Что он делал? Позволял Люке провалиться в такое отчаяние, чтобы хвататься за любые крохи, которые Имре ему давал? Это было несправедливо. Это не было равенством, какими бы недолгими ни были их отношения. Нельзя было позволять Люке чувствовать, будто вся власть принадлежит Имре, будто всё между ними происходит односторонне.

Но он и не знал, что делать, когда боялся… боялся…

Слишком многого.

Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, затем опустил руки.

— Идём. Вытрись, — сказал он и протянул Люке полотенце. — Я хочу тебе кое-что показать.